Сегодня д/р Сергея ПУСКЕПАЛИСА. Через год ему исполнилось бы 60. Интервью, которое мне по нраву:
— Режиссёр — профессия лидерская, проявлялось ли у вас это качество уже в школе?
— Я был тихим хорошистом, иногда, правда, и активность проявлял —
например, был командиром отряда в игре «Зарница». Но в целом всегда
стеснялся огромного внимания к себе, любил, чтобы меня не тревожили, —
вот таким независимым был.
— А с учителями у вас как отношения складывались?
— Ровные были со всеми, кроме классного руководителя, учителя русского
языка Ирины Петровны. Она меня любила. Я даже принимал экзамены у своих одноклассников каждую четверть. Это было очень ответственно, не хотелось подвести Ирину Петровну. Она привила нам любовь к русскому языку и чтению.
Правда, у меня и отец книгочеем был. К тому же телевизора у нас
дома не было, а книг, наоборот, в избытке. И так я коротал долгие зимние
чукотские дни в полярную ночь. Помню преподавателя истории, уже в
Железноводске, Михал Михалыча. Однажды он перепутал мою фамилию с
фамилией немецкого генерала, заключившего с Россией Брестский мир,
назвав его договор договором Пускепалиса. Класс встрепенулся, сразу
возник интерес к этому историческому факту. Но потом он
поправился, что это был граф Курталис. Но благодаря Михал Михалычу у
меня возник интерес к истории.
— Как у вас дома обстояло со свободой?
— Я наслаждался свободой. Родители уезжали на работу с утра и приезжали
ночью. Никаких бабушек и дедушек не было, я был предоставлен сам себе.
Находил себе занятия, чтобы не скучать: игры, книги, общался с
двумя-тремя ребятами, но больше находился в кругу взрослых, коллег
своего отца по аэропорту.
— Как ваша семья оказалась на Чукотке?
— Папа с мамой поехали туда работать. Это считалось престижно, там хорошо
платили и давали очень серьезные льготы. Туда брали как в космос
— только очень хороших специалистов. Мама была высококлассным
штукатуром-маляром, они строили атомную электростанцию, первую за
Полярным кругом, — Билибинскую. А папа работал в геологоразведочной
партии и, получив инвалидность, остался в аэропорту заведовать ГСМ.
— Родители хотели, чтобы вы в какую профессиональную сферу пошли?
— В гражданскую авиацию. Летчики у нас в аэропорту считались элитой,
белой костью, ходили всегда чистенькие… Меня прочили либо в
Рижское, либо в Армавирское училище гражданской авиации. И я этого
хотел. Но в восьмом классе совершенно случайно поехал за компанию с
ребятами поступать в Саратовское театральное училище. Это была репетиция
самостоятельной жизни, приключение, но видите, как все серьезно
обернулось.
— Так вы до этого в театральной студии занимались…
— Да, но всего полгода в драмкружке Железноводска, у Касьяновой Галины
Николаевны. О чём не жалею, там пригодились мои литературные навыки. В
школе я скрывал их, а тут меня зауважали. Я поступил к
выдающемуся человеку — Юрию Петровичу Киселеву.
— Вам понравилась самостоятельная жизнь?
— Первые два месяца нравилась, а потом начался кромешный ад, потому что
закончилась романтика, возникли трудности. Общежития нам не давали, мы
скидывались с ребятами и жили коммуной на частных квартирах. Быт не был
устроен, а учиться приходилось с утра до ночи. Вообще образование было
базовым, но чем я занимаюсь, понял только курсе на третьем. Окончив, я
пошел защищать рубежи нашей Родины. А вернулся уже в Саратовский ТЮЗ.
— Как вы восприняли то, что попали на флот — это же три года жизни, когда другие служили по два…
— Поначалу думал, что это кошмар! Были у меня, конечно, робкие надежды,
что возьмут в морскую пехоту или в авиацию, где по два года служили, или
в театр Черноморского или Северного флота. Но нет, прошел все по
полной… Но сейчас уже не жалею ни капли, а испытываю некую морскую
гордость. И, как ни банально звучит, по прошествии времени
понимаешь, что это становление. Действительно, когда парень предоставлен
сам себе в кругу мужиков, когда у тебя оружие в руках, это все делает
из тебя мужчину.
— Чем вы занимали свою душу в армии?
— Читал. Я заведовал корабельной библиотекой. Она находилась в запущенном состоянии, но там были очень хорошие книги, и я ее привел в порядок. Я открыл для себя Куприна, у нас было солидное собрание сочинений писателя. А в общем, особо отдыхать не приходилось.
— Дедовщина по вам не прошлась?
— Не особенно. Просто у меня служба была, связанная с секретностью.
Поэтому я миновал этап младенчества, скрываясь на своем посту.
— Как вас взяли в подразделение с секретностью? Туда обычно берут после Бауманки, например…
— Не знаю, возможно, из-за литовской фамилии. Литовцев ценили, доверяли
очень ответственные участки на флоте, считая их обстоятельными,
надежными.
— Если бы была машина времени, куда бы вы на время перенеслись?
— Даже не знаю, наверное, в Саратов, в то время, когда только родился
сын. Оно было трудным: девяностые годы, есть было нечего, смута, — но в
то же время радостным, активным, интересным.
— В Москву вы переехали, когда поступили учиться к Петру Наумовичу Фоменко. Какой она вам показалась?
— Москва меня не сразу приняла. Видимо, я очень нервничал, и у меня
случилось прободение язвы. Но после этого как-то отпустило, я подумал:
«Как будет, так и будет!». И все стало завязываться. А до этого жил с
ощущением, что я здесь немножко на птичьих правах при всем хорошем ко
мне отношении Петра Наумовича и большинства однокурсников. Да, и друзья у меня здесь появились. Но все равно я был немножко пришлый, как будто
все время стоял с протянутой рукой. Они же прошли абитуру, а я сразу
попал на такой престижный курс, да еще на второй год обучения. Хотя все
понимали, что никакого блата у Петра Наумовича быть не может, да и какой
блат мог быть у меня — за душой ни копейки и никаких связей.
— Вы приехали поступать именно к Фоменко?
— Нет, это Фоменко приехал к нам в Саратов смотреть «Недоросля»
Фонвизина, я там играл Бригадира. Замечательный режиссер, царствие ему
небесное, Леонид Данилович Эйдлин, мой крестный, можно сказать,
познакомил меня с Петром Наумовичем. Кроме того, я уже ставил дипломные
спектакли, был педагогом на курсе и в режиссерских лабораториях. И после
того как не стало Юрия Петровича Киселева, я запросился к Петру
Наумовичу. Он дал мне ряд определенных заданий — это было моим
экзаменом, поверьте, не самым простым, — и после их выполнения я с
чистой совестью смог покинуть Саратовский ТЮЗ.
За эстетическую неблагонадёжность официозная театральная критика нарекла режиссёра «осквернителем праха русской классики». В это время Пётр Фоменко жил без постоянной работы, перебиваясь случайными заработками на телевидении, в провинциальных театрах, драмкружках и даже частной практикой филолога. К этому же периоду относится работа в студенческой студии МГУ на Ленинских горах. Не найдя работы в Москве, он уехал в Тбилиси, где два сезона работал в Тбилисском театре им. Грибоедова.
В 1972-1981 годах - режиссер, главный режиссер (с 1977) Ленинградского театра Комедии.
В 1982-1989 годах работал в Московском театре им. Маяковского.
С 1989 года - режиссер в Театре им. Евг. Вахтангова; ставил спектакли в Театре "Сатирикон".
В 1993-2012 годах - художественный руководитель Московского театра "Мастерская Петра Фоменко".
С 1981 года начинает преподавать в ГИТИСе по приглашению своего учителя, Андрея Александровича Гончарова (поначалу как педагог в мастерской О. Я. Ремеза). В 1992 году получает звание профессора РАТИ.
В 2000 году преподавал в Парижской консерватории, затем ставил спектакли в Комеди Франсез (2003), а в 2005 году на чеховском фестивале в Москве был показан спектакль поставленный Фоменко на актёров труппы Comédie-Française «Лес» Островского.
В 2001 году выпустил последний курс студентов. В 2003 году оставил кафедру режиссуры в РАТИ (ГИТИС) и ушёл из официальной театральной педагогики, которой отдал более 20 лет жизни.
Среди учеников Фоменко режиссёры Сергей Женовач, Иван Поповски, Олег Рыбкин, Елена Невежина, Владимир Епифанцев, Миндаугас Карбаускис, Сергей Пускепалис, Алексей Бураго , Николай Дручек, актёры Галина Тюнина, сёстры Полина и Ксения Кутеповы, Мадлен Джабраилова, Полина Агуреева, Андрей Казаков, Кирилл Пирогов, Илья Любимов, Евгений Цыганов.
Работал в кино и на Центральном телевидении.
Ставил спектакли в Польше, Австрии, Франции.
Похоронен на Ваганьковском кладбище Москвы.
Первая жена — художник-постановщик Лали Бадридзе.
Вторая жена (вдова) — заслуженная артистка РСФСР Майя Тупикова (род. 1931).
— Вы разговаривали с Петром Наумовичем, что называется, за жизнь?
— Знаете, у нас с Петром Наумовичем всё было на каком-то молекулярном
уровне. Не припомню каких-то заумных диалогов. С моей стороны было
почитание, и в то же время я относился к нему как к отцу. И у него по
отношению ко мне постоянно присутствовала какая-то улыбка. (Смеется.) То
ли я несуразным казался, то ли… не знаю почему.
— У вас преподавал Сергей Женовач, а ваш сын Глеб учился на его курсе.
— Да, сын у него с огромным удовольствием учился. Я считаю, это лучший
педагог и режиссер на данный момент. А сейчас, когда Сергей Васильевич
назначен художественным руководителем МХТ, я пожелал ему только сил и
здоровья, а все остальное для этого у него есть, и энергии немерено.
Когда в 1991 Женовач вынужден был покинуть Театр-студию «Человек», вслед за ним ушли и его актёры. Он оказался в Театре на Малой Бронной – одном из самых сложных театров Москвы – сначала в качестве постановщика, а в 1996 стал главным режиссером. Он не только привел в театр новых актеров, но и внес традиции работы с классикой. На Малой Бронной поставил Короля Лира У.Шекспира, Пучину А.Островского (контрапунктом спектакля шли эпизоды французской мелодрамы Дюканжа Тридцать лет, или Жизнь игрока), Лешего А.Чехова, Маленькие комедии И.Тургенева, Ночь перед Рождеством Н.Гоголя, трилогию по роману Ф.Достоевского Идиот – Бесстыжая, Рыцарь бедный и Русский свет. К классике можно отнести и остальные два спектакля, поставленные им здесь – Мельник-колдун, обманщик и сват А.Аблесимова и Пять вечеров А.Володина. Почти все эти спектакли стали весьма заметными событиями в театральной жизни Москвы, получили признание зрителей и профессионалов (за лучшую актерскую работу актриса М.Глазкова была удостоена одной из самых престижных премий – им. И.Смоктуновского за роль Кати в спектакле Пять вечеров).
Здесь окончательно определились принципы работы Женовача, делающие сотрудничество с ним столь привлекательным для актеров – не режиссерский диктат, а совместное творчество, общее «сочинение» спектакля, дающее простор актерской фантазии. А сам режиссер – лидер, который направляет и сводит все в единое целое, благодаря чему спектакль получается крупнее и значительнее, нежели простая сумма разных индивидуальностей.
Однако именно достоинства спектаклей Женовача на Малой Бронной парадоксально стали причиной его ухода из театра. Дирекция посчитала их излишне «элитарными», не способными привлечь массового зрителя. Конечно, дополнительную роль сыграла и другая важнейшая его особенность – лидерство в собственной команде: в его спектаклях были заняты преимущественно его, «пришлые» актеры. В 1998 он покинул Театр на Малой Бронной. Вместе с ним – уже традиционно – ушла и его команда. Очень показательно, – и крайне редко на театре, – что Женовач не расценил свой уход, как повод для скандала или обвинения в адрес театра. В своих интервью все разговоры на эту тему он последовательно переводит в аспект эстетических противоречий, вполне закономерных и естественных в любом творческом организме.
— Но вы все-таки не полностью вросли в Москву, решили, что не станете ее постоянным жителем…
— Видите, это, наверное, связано с тем, что я стараюсь быть независимым.
Мне интуиция подсказывает, что это не моя тема — стать москвичом. У меня
здесь много друзей, я очень люблю этот город и, безусловно, всем ему
обязан, хотя и критикую порой за что-то. А вот Глеб уже москвич,
наверное. Я понимаю, что здесь, к сожалению или к счастью, сосредоточено
все связанное с профессиональным ростом любого человека, это такой
узел, солнечное сплетение. Но в отношениях с Москвой надо быть предельно
деликатным, аккуратным и бдительным.
— А в чем должна заключаться эта аккуратность и бдительность?
— Москва иногда срывает рамки у людей, стирает границы дозволенного. Я
работал во многих городах. И, грубо говоря, поставил себе галочку, что
этот зачет сдал, что могу сюда приезжать, что мне в Москве рады, и я рад
многим, но Москва — не цель моей жизни. Мне очень хорошо в
Железноводске. Я выбрал лучшее место — курорт, причем круглогодичный.
Это не ссылка, как у Лермонтова.
Фрагмент одной из наших бесед:
ИЗ КОММЕНТОВ:
Все его любят, а ведь говорят, что всем не угодишь и что нет таких людей,
которые всем нравятся. Есть! Светлая тебе память, прекрасный человек!
Помним, любим.