Август . Стояла такая жара, что даже лопухи у заборов свернулись в трубочки, а пыль на просёлочной дороге лежала серая, глубокая, как зола. За околицей Глухова ржаное поле уходило к горизонту и там сливалось с маревом — казалось, край земли плавится. Кузнечики стрекотали так, что звон стоял в ушах, а с речки тянуло тиной и прохладой, которой всё равно не хватало.
Саша и Витька сидели на лавке у дома Витькиной матери. Лавка была старая, из плах, и если качнуться — начинала жалобно скрипеть. Мальчишками они на этой лавке ели черешню, плевались косточками и клялись в вечной дружбе. Теперь Витька мял в пальцах повестку из военкомата — плотный листок, который прожигал карман.
— Три дня, — повторил Витька, и голос его прозвучал глухо, будто из бочки. — Сборный пункт в Рязани. А оттуда — привет, Афганистан. — Он затянулся сигаретой, и дым пополз в неподвижный воздух. — Говорят там места — адские. Жара под пятьдесят.
Саша сидел, ссутулившись, и глядел под ноги. Он был светловолосый, с мягким лицом и длинными ресницами — таких девчата любят, но мужики не всегда уважают. Учился на библиотекаря, читал Есенина и вообще считал, что война — это ошибка, которую совершают старики, а расплачиваются молодые.
— Дурак ты, Витька, — сказал он тихо. — У тебя мать больная. Можно было отмазаться. Я слышал, в райвоенкомате берут взятки. Отец бы дал денег.
Витька повернул к нему голову. У Витьки лицо было другое — тёмное, скуластое, с тяжёлым подбородком и глазами, которые не улыбались, даже когда он смеялся.
— От судьбы не отмажешься, — сказал Витька. — И не в деньгах дело, Саш. Я сам пошёл. Не хочу, чтоб про меня девки шептались. Понял?
Саша не понял, но кивнул. Он вообще много чему кивал, когда речь шла о Витьке. Они дружили с первого класса, когда Витька заступился за него перед старшеклассниками, отлупив одного здоровенного. С тех пор Саша был вроде младшего брата — благодарного и немножко робкого.
Витька стряхнул пепел и вдруг положил тяжёлую руку Саше на плечо.
— Слушай, — сказал он, и в голосе появилась та самая мужская серьёзность, от которой мурашки. — У меня к тебе просьба. Настоящая.
— Говори.
— Нина.
Саша внутри весь оборвался. Он знал, что сейчас будет. И боялся этого, и ждал. Нина была невестой Витьки. Они собирались расписаться после армии. Нина работала дояркой на ферме, но даже в резиновых сапогах и старой фуфайке была красивой так, что про неё сочиняли частушки. Невысокая, ладная, с русой косой ниже пояса и с такой улыбкой, от которой у Саши каждый раз немели губы. Он сам не понимал, когда это началось — может, в том году на Троицу, когда Нина шла из церкви и подол платья задел его руку.
— Присмотри за ней, — сказал Витька, глядя в глаза. — Ты ж остаёшься. Мать моя, сама знаешь, еле ходит. А Нина одна. Дом у них старый, крыша течёт. Да мало ли. — Он помолчал. — Я парней наших знаю. Только отвернись — налетят, как коршуны. А ты — друг. Ты, как брат.
Саша сглотнул. Горло пересохло, хотя кружка с квасом стояла на лавке.
— Конечно, — сказал он хрипло. — Конечно, Вить. Я за Нину горло перегрызу. Клянусь.
Витька улыбнулся — открыто, доверчиво, по-мальчишески. И Саша в этот момент возненавидел себя за то, что его сердце билось не от дружеской клятвы, а от мысли: «Нина остаётся со мной».
Из дома вышла сама Нина. На ней было ситцевое платье в мелкий горошек, волосы заплетены в корону, на ногах — босоножки на пуговке. Она несла на расшитом полотенце вишнёвую пастилу — Витька любил. Увидела их, улыбнулась, и в этой улыбке было всё: и грусть, и нежность, и какая-то тревога.
— Разговорились? — спросила она, садясь рядом с Витькой. — О чем?
— О жизни, — ответил Витька и обнял её за плечи. — Саш, давай руки.
Они сложили три ладони: широкая, мозолистая Витькина, узкая, бледная Сашина и маленькая, теплая Нинина. Витька накрыл их своей сверху.
— Вот и договорились, — сказал он. — Трое — это сила. Пока меня не будет — вы двое. А я вернусь, и опять будем вместе.
Саша чувствовал ладонь Нины у себя в руке. Она была горячей, чуть влажной от волнения. И она не отдёрнулась сразу, а задержалась на секунду дольше, чем нужно. Или ему показалось?
Провожали всем селом. Автобус до райцентра приходил в шесть утра, но народ собрался ещё затемно. Стоял туман, сырой и молочный, от которого фонари казались одуванчиками. Витька, уже в новенькой форме, которая сидела на нём ладно, обошёл всех: поцеловал мать , обнял соседей, потрепал по голове пацанов..
Нина стояла чуть в стороне, кутаясь в платок. Витька подошёл к ней, взял за подбородок:
— Ты у меня держись, — сказал тихо. — Письма пиши. И не реви. Слышишь? Не реви.
— Я не реву, — ответила Нина, но глаза её блестели.
Он поцеловал её в лоб — долгим, почти отцовским поцелуем. Потом повернулся к Саше, хлопнул по плечу так, что тот качнулся:
— Смотри у меня! Если хоть слеза упадёт — ответишь, когда вернусь.
— Не упадёт, — пообещал Саша.
Автобус завёлся, фыркнул чёрным дымом, и покатил по пыльной дороге, поднимая за собой облако, в котором растворилась фигура Витьки. Кто-то запел «Славянку», но быстро смолк.
Саша стоял рядом с Ниной. Люди расходились. Туман рассеивался, открывая жёсткое, уже по-осеннему холодное небо. Нина вдруг взяла его за руку — просто так, чтобы не упасть. Или не остаться одной.
— Саш, — спросила она, глядя на удаляющийся автобус. — А правда, что там страшно? Правда, что убивают?
— Не знаю, — ответил он. — Говорят, там горы и пустыня. И война чужая.
— А он вернётся?
— Конечно. — Саша посмотрел на их сцепленные пальцы. — Он же сильный.
Она кивнула, и они пошли к деревне. Рядом, плечо к плечу. Саша нёс её сумку, а Нина несла пустоту. На околице у старого колодца она остановилась, достала платок и вытерла глаза.
— Я боюсь, — сказала она. — Одна я боюсь.
— Ты не одна, — ответил Саша, и в этот момент понял, что говорит правду. Другую, не ту, которую обещал Витьке. — Я приду. Завтра. Крышу посмотрю. Дров наколю.
Нина глянула на него — долгим, изучающим взглядом. И кивнула.
А через месяц, в сентябре, когда листья уже золотились и пахло яблоками, Саша пришёл к Нине как обычно,чем нибудь помочь ... Он пришёл и не ушёл до утра. Сначала она долго не открывала, потом открыла — в старой отцовской рубахе, растерянная, с мокрыми от слёз глазами. Письмо от Витьки лежало на столе: «Всё хорошо, не ждите скоро. Целую. Витька».
— Не могу я одна, — прошептала Нина. — Ты приходишь каждый день, и я думаю о тебе. Я знаю, что плохо, но я думаю.
Саша не ответил. Он шагнул и обнял её. Она не оттолкнула. За окном шёл мелкий дождь, стучал по жести, и в этом стуке было что-то похожее на стук сердца. Чужого, преданного.
Через два месяца Нина сказала ему, сидя на кухне и помешивая ложкой чай:
— Саша, я беременна.
Он выронил кружку. Керамика разбилась вдребезги, чай залил газету. Нина смотрела на него снизу вверх — испуганно и в то же время с какой-то надеждой.
— Витьке, — спросил он. — Как мы скажем Витьке?
— А никак, — ответила она. — Он не должен знать. Ты женись на мне, Саша. Сейчас, пока он в армии. А потом, когда вернётся... может, поймёт....
В ноябре пришла телеграмма: «Витя ранен, госпиталь Ташкент, ампутация». Саша читал эти слова и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сидел на той самой лавке, где они клялись в верности, и смотрел на почерневшие берёзы. Небо было низкое, свинцовое.
— Надо ехать, — сказала Нина, стоя в дверях. — Надо сказать ему правду.
— Нет, — ответил Саша. — Нельзя. Он там без ноги, в чужом городе. Если мы скажем — он не выживет. Подождём, пока вернётся. Встретим как героя. А потом...
— Что потом?
Саша не ответил. Он знал, что «потом» не наступит. Что он переступил черту, за которой нет прощения. Но отступать было поздно.
Они расписались в декабре, в маленьком сером здании сельсовета.. Витькина мать, узнав, пришла к ним в дом,выкрикнула слова, которые Саша запомнил на всю жизнь: «Убийцы! Вы его убили! Ещё до того, как он ногу потерял!»
Нина плакала, уткнувшись в подушку. Саша сидел на кухне, пил водку и смотрел на Витькину фотографию в рамочке. Витька улыбался с карточки, держал автомат и смотрел прямо в душу.
«Прости, брат», — прошептал Саша. — «Прости меня, дурака».
Фотография молчала.
Продолжение следует ...