Воздух в спальне был густым и сладким. Слишком сладким для октября. Запах ладана, камфоры и жжёного сахара перебивал другой — тяжёлый, железистый запах умирающего тела. Императорский лейб-медик Роджерсон боялся поднять глаза на государыню.
Он знал: сейчас в этой комнате умирает не просто красивый юноша. Умирает её последняя любовь, её «утешение», её попытка обмануть время. Александру Дмитриевичу Ланскому было двадцать шесть.
На столике у кровати стыл нетронутый бульон из рябчиков и лежал томик Вольтера. Екатерина сидела в кресле, выпрямившись, как на параде. Она не плакала. Она превращалась в камень.
Красив, беден и абсолютно покладист
В 1780 году при дворе императрицы, разменявшей шестой десяток, появился новый игрок. Александр Ланской не был гением интриги, как Потёмкин. Не был наглым и хватким, как братья Орловы.
Он был просто очень красив. Смоляные брови вразлёт, тонкая талия, застенчивый румянец и абсолютное отсутствие политических амбиций. Ему было двадцать два.
Это был сознательный выбор зрелой женщины, уставшей от альфа-самцов, готовых в любую минуту перевернуть трон или развязать войну.
Екатерина покупала себе душевный покой. И платила она за него с императорским размахом.
«Его доходы были баснословны, — писал в дневнике статс-секретарь Храповицкий. — Но он не строил дворцов. Он тратил всё на неё».
Ланской заваливал императрицу камеями, редкими гравюрами и безделушками. Он не копил на чёрный день.
Возможно, интуитивно чувствовал, что чёрный день для него никогда не наступит. Наступит чёрная ночь.
Почему же гроб везли тайком, а лицо закрыли наглухо?
Первая официальная версия гласила: «горячка со злокачественной ангиной».
Простыми словами — дифтерит или тяжелейшая ангина. Ланской был здоровым, крепким юношей, обожал верховую езду. Болезнь сожрала его за пять дней.
Пять дней агонии, когда императрица не выходила из покоев, а фаворит метался в бреду, не узнавая её.
Но дыма без огня не бывает. В коридорах Зимнего зашептались. Гроб с телом вынесли ночью, почти тайком.
Лицо покойного было закрыто плотной тканью. Вместо торжественного прощания — спешка и тишина.
Цинично? Да. Эффективно для рождения слухов? Абсолютно.
Версия первая: яд и ревность мужланов
При дворе Екатерины существовала чёткая иерархия мужчин. Был «Случайный» (нынешний фаворит). И был «Светлейший князь» Потёмкин — вечный супруг-советник, который сам подбирал для императрицы «молодую кровь».
Ланской был идеальным «Случайным». Слишком идеальным. Он не просил у Потёмкина разрешения на шаг, не интриговал, не участвовал в откатах на армейских поставках. Он просто любил.
Слухи приписывали отравление завистникам из окружения самого Потёмкина. Дескать, Ланской стал слишком сильно влиять на Екатерину в вопросах внешней политики.
Якобы он был сторонником союза с Австрией, а «партия войны» во главе с Потёмкиным хотела развязать руки для удара по Турции.
Могли ли отравить человека за политические взгляды в XVIII веке? Легче, чем выпить чашку кофе. Но есть одна проблема.
Вскрытие тела Ланского проводил тот самый Роджерсон. Он обнаружил в кишечнике и печени следы, которые трактовал не как яд, а как последствия «лечения».
Касторовое масло, рвотный камень, шпанские мушки, кровопускание — стандартный джентльменский набор врача того времени.
Если это и было убийство, то совершили его не недруги, а лекари.
Версия вторая: любовь, от которой умирают
Здесь мы вступаем на зыбкую почву мемуаров. Многие современники отмечали: отношения Екатерины и Ланского носили характер почти мистической привязанности.
Он был не любовником, а сиделкой при её душе.
«Я думала, что умру от горя, — напишет она в письме Гримму через несколько недель. — Счастье моё кончилось. Я стала ничем».
Но какова была цена этой любви для двадцатилетнего юноши? Екатерина была женщиной властной и в быту, и в постели. Некоторые историки (в частности, К. Валишевский) осторожно намекают на истощение организма.
Непрерывные ночные бдения, бессонница, необходимость постоянно соответствовать высокому титулу, плюс попытки императрицы омолодить его с помощью сомнительных эликсиров.
«Он сгорел, как свеча, запалённая с двух концов», — обронил кто-то из придворных. Сгорел не от страсти, а от перегрузки нервной системы. Невроз, перешедший в физическую болезнь. Организм просто отказался бороться.
Версия третья (самая страшная): Тайная болезнь, о которой молчат зеркала
Эта версия объясняет, почему гроб был закрыт, а церемония похорон скомкана.
Существует гипотеза о молниеносной форме чёрной оспы. Да, той самой, что косила людей тысячами. В XVIII веке оспа была страшнее пушечного ядра.
Даже привитая Екатерина (она одной из первых в России сделала себе и сыну вариоляцию) могла панически бояться заразы и репутационных последствий.
Если фаворит императрицы умер от «гниющей горячки», об этом не должны были узнать послы иностранных держав.
Это был бы плевок в лицо российской гигиене. Поэтому тело быстренько предали земле в Софийском соборе (пригород Царского Села), без лишних глаз.
Но я не верю в оспу. При оспе лицо превращается в сплошную маску из струпьев. Врач Роджерсон пишет о «сильной ангине и воспалении в кишках». Скорее всего, это был стремительный сепсис, вызванный ангиной. А распухшее, почерневшее горло и лицо — просто следствие отёка. Никакой мистики. Грязная медицина.
Пока наверху подсчитывали бриллианты, внизу зрела легенда.
Цена вопроса
Александр Ланской оставил после себя колоссальные долги — более 200 тысяч рублей. Сумма, сопоставимая со строительством небольшого военного фрегата. Екатерина, скрепя сердце, выплатила всё до копейки.
Она заплатила и другую цену, которую нельзя измерить ассигнациями.
В тот день, когда гроб с телом юноши опускали в мёрзлую землю Царского Села, в Зимнем дворце навсегда погас свет в голубой гостиной.
Екатерина больше никогда не была счастлива. Фавориты ещё будут. Будут Зубовы, будут Дмитриевы-Мамоновы. Но это уже будет физиология и политика.
Эпоха романтической любви умерла в тот момент, когда императрица, не проронив ни слезинки, села писать указ о создании «Софийского уезда».
Она хоронила не просто мужчину. Она хоронила свою молодость.
Огромная карета с наглухо зашторенными окнами стоит на обочине размытой дождём дороги в Царское Село.
Колёса утопают в жидкой октябрьской грязи. Из-под чёрного бархата портьеры видна лишь тонкая белая рука с перстнем, застывшая на стекле.
Стекло запотело изнутри от дыхания той, что сидит в темноте. Форейтор боится обернуться. Слышен только скрип рессор и монотонный стук дождевых капель по лакированному дереву.
В воздухе запах прелых листьев, мокрой шерсти лошадей и едва уловимый аромат ладана, просочившийся сквозь щели заколоченного гроба.