В начале перестройки, когда жизнь ломала людей, как сухую ветку, Оля с сыном вернулась на Урал из солнечной Средней Азии. Мать, Нина Ивановна, встретила беглянку богатым столом. Пока десятилетний внук, рослый и смуглый, как отец-азиат, уплетал пироги, мать не выдержала первой:
— Ты уверена, дочь? Круто-то как жизнь переломила. Сына отца лишила. Там — тепло, фрукты, а у нас через месяц зима, метели. Очухаешься?
Оля отложила ложку, и слёзы брызнули из глаз, как горох из прохудившегося мешка:
— Не могу я больше, мама! Терпела, терпела… Всю грязную работу делала, а они меня, русскую, за человека не считали! А когда этот… Самшит… привёл вторую, молодую, мусульманку, я только документы в узел да сына — и бегом. Чтоб не видеть, как он на неё смотрит!
Нина Ивановна обняла дочь за плечи:
— Не реви. Прорвёмся. Хорошо, бабушкина квартирка осталась. Заселяйтесь, а я всегда подмогну.
Они были похожи: обе небольшого роста, кареглазые, с поволокой, и обе — шустрые. Нина Ивановна только вышла на пенсию с должности заведующей маленькой заводской гостиницей и продолжала работать. Деньги пенсионные ей носил на дом молодой парень, женатый, с ребёнком. С работой тогда туго было, но мать устроила дочь к себе же — дежурной. Хоть небольшой, но стабильный заработок, что в перестройку было важно.
А на лето Оля сняла дачу на опушке леса. Комнату в бревенчатом доме на разъезде. Хозяйка, добрая женщина, платы не брала — только смотри за жильём, пока её сын в армии. Оля мигом прибралась: ситцевые занавески повесила, привезла на электричке из гостиницы списанное бельё — с печатями, но чистым. И зачастила в лес за грибами.
Тут-то и начался сыр-бор.
Каждое утро на лавочке у остановки сидели две местные дачницы — Петровна и Ивановна. Петровна, баба грузная, с красным лицом, всё курила «Беломор»; Ивановна — сухонькая, с клюкой. Они и заметили:
— Ты глянь, — шипела Петровна, выпуская дым в сторону леса. — Опять эта квартирантка по грибы собралась. С бабьим платком на голове сына своего узкоглазого ведёт.
— У неё не корзинка, а бездонная бочка! — подхватывала Ивановна. — Я вчера в пять утра вышла, думала, перво-наперво к груздям. А она уже оттуда, понимаешь, выползает! Полную тару волокёт. И комары её не едят!
— Да потому что, — Петровна зло тыкала окурком, — она их на всю округу заговорила. Вот у меня муж-покойник, царствие небесное, всегда говорил: чужая баба в лесу — как грач на пашне. Ни одного подберёзовика не оставляет!
— И не стыдно ей? — скрипела Ивановна. — Мы тут по тридцать лет дачи держим, а она, как саранча. Прошлым воскресеньем я нашла маслёнок — один, хилый. И тот, поди, она выронила. А сама ходит в сарафанах новых, довольная. Откуда у дежурной с гостиницы богатство?
Однако богатство у Оли действительно появилось. Сначала мать заметила колечко с аметистом, потом кардиган цвета спелой вишни. Спросила как-то:
— Откуда наряды?
— Мама, — Оля отводила глаза. — Я молодая ещё. Или мне в тряпье ходить?
— Одевайся, — не отступала Нина Ивановна. — Но по средствам! Оклад у тебя — слезы.
И тут пенсионерку осенило. Как обухом по голове: пенсия! Она ведь уже два года не получала денег. После того как они поменялись квартирами — не на бумаге, а по-родственному, просто переехали, — парень-почтальон всё так же носил пенсионные деньги на старый адрес. А там Оля спокойно расписывалась за мать. И тратила на кольца и кардиганы.
— Ты?! — Нина Ивановна влетела в комнату дочери, тряся пенсионным удостоверением. — Ты два года мою пенсию забирала? Где деньги, Оля?
— Мам, я верну…
— Врёшь! — закричала мать. — Кардиганы твои — вот моя пенсия! Колечко — тоже моё!
Скандал стоял такой, что люстра качалась. Соседи стучали по батареям. Оля деньги отдавать отказалась, наглухо забаррикадировалась в бабушкиной квартире.
Тогда Нина Ивановна пошла по инстанциям. Долго ходила, стучала кулаком по столам. В итоге всю сумму — до копейки — пришлось возмещать… молодому парню, который пенсию разносил. Тому самому, с двумя малыми детьми: сыном четырёх лет и новорожденной дочкой. Он ведь доверял расписываться в ведомостях и деньги отдавал Оле. Нина Ивановна в деньгах не очень нуждалась, так как командировочных с других заводов пускала ночевать, а деньги шли в её карман.
Мать с дочерью после той истории вернулись обратно — в свои прежние квартиры. И больше не разговаривают. Даже в магазине, если встречаются, отворачиваются.
А Петровна с Ивановной на лавочке так и судачат:
— И правильно, — кряхтит Петровна. — За жадность бог наказал. Своих грибов ей было мало, так она и до мамкиной пенсии добралась. Лес грабила, родную кровь грабила — что с неё взять? Азиатское воспитание, видать.
***