Культуролог Виктория Шелягова любит русскую природу, русские поля и избы, но чтобы убедиться в этом, полностью поверить в это, надо прочитать ее колонку до конца. Да, любит и пишет об этом, признается, что эпоха изб ближе ей и родней, чем эпоха дач. Читаешь и думаешь: ого, кажется, и мне теперь тоже… Или опять показалось?..
Началось это лет пятнадцать назад. Не знаю почему, но я загорелась идеей возродить один из умирающих промыслов, и мой выбор пал на городецкую роспись. Возможно, это была ностальгия: когда я была маленькой, в детских садах стояли шкафчики, которые были украшены городецкой росписью. Возможно, были и еще какие‑то причины… Так или иначе, но мне очень захотелось вернуть это в нашу жизнь. Я хотела, чтобы в каждом доме на Рублевке появился свой уголок в саду с городецкой росписью: лежаки, лавки, столы. Но все оказалось намного сложнее, чем я представляла. Я так устроена: мне нужен быстрый результат. А тут выяснилось, что мастеров, которые занимаются такой росписью, очень мало, и они категорически отказывались работать в том темпе, в котором я живу. На самом деле они очень счастливые люди, потому что могут позволить себе жить в удобном им ритме, в отличие от нас, людей, живущих в мегаполисе. Потом я смотрела еще много разных фабрик, но не могла выбрать из всего многообразия и расстраивалась. А позже я поняла, почему происходит так и не иначе. Оказалось, что у меня совершенно другая миссия! Моя задача — показать миру такое производство. Потому что каждую фабрику, которую я посещала, в итоге кто‑то покупал и восстанавливал. И даже у нас в селе Холуй фабрику лаковых миниатюр выкупили после того, как я там побывала.
С этого все и началось. И только потом у меня появились мои избы. Честно говоря, изначально я очень хотела себе усадьбу. Это была моя мечта — усадьба на Волге. Мне хотелось с утра выходить на реку, купаться и потом возвращаться в яблоневый сад, где уже дымил самовар, а стол накрыт ватрушками с творогом и молоком. Но с усадьбой так и не сложилось, потому что я не смогла найти подходящий исторический дом, а заниматься строительством мне неинтересно. Мне кажется, столько заброшенных усадеб и домов в России, что лучше восстановить что‑то уже имеющееся. В итоге, как в сказке о рыбаке и рыбке, вместо усадьбы на Волге я оказалась в избе на реке Тезе. И никоим образом об этом не жалею: пожив тут какое‑то время, я смогла оценить все преимущества этого прекрасного места. Например, у нас растут белые лилии, водятся раки, есть свой «домашний» бобр и мы можем купаться в реке, а Волга цветет и там не особо искупаешься. И еще со временем я поняла, что изба мне более комфортна для жизни. Каждый раз поражаюсь, какое количество людей может в нее вместиться! Когда раньше мне говорили, что в избе жили огромные семьи, мне сложно было в это поверить. А сейчас я понимаю, что это действительно так. Первая изба, которую я купила, была всего 26 метров. Кажется, что крошечная, но в нее помещается невероятное количество людей. Недавно к нам приезжали студенты от проекта «ЛенинкаАрт», и я приглашала ребят на самовар. Их было человек двадцать пять, но мы прекрасно все разместились вокруг печки, пили чай, и абсолютно никому не было тесно.
Сейчас у меня уже четыре избы и еще две куплены под реконструкцию. Сначала эти дома я обустраивала исключительно под себя. Но по прошествии двух лет набралось столько интересного внутреннего убранства, что очень часто приезжают люди и просят посмотреть это все как музей. И так как Холуй вошел в этом году в расширение Золотого кольца России, скорее всего, мне придется подумать о моих избах в туристическом контексте. С одной стороны, я, конечно, против туристического потока. Мне бы очень хотелось сохранить наше село в таком нетронутом, первозданном виде, потому что это уникальное место. Только представьте, у нас население деревни около 500 человек, из них 350 — художники, имеющие отношение к росписи. И когда вечером идешь по селу, ты понимаешь, в каком именно доме живет художник, потому что в окошке видишь точечный свет над столом — значит, мастер расписывает шкатулки. Но с другой стороны, я понимаю, что это неизбежный процесс и поэтому лучше как‑то органично интегрироваться в него, чтобы люди могли увидеть нашу культуру в ее естественной среде. Я, например, стараюсь сохранить все, что возможно, в домах, вплоть до каждого гвоздя или выкопанной в огороде чашки. Мне нравятся вещи, которые «живут» уже давно. Некоторые боятся винтажных предметов или антиквариата из‑за плохой энергетики — я не боюсь! Я считаю, если у тебя своя хорошая энергетика, ничего плохого с тобой не случится. Предметы не несут плохой энергетики, люди несут. Хотя находим мы, конечно, разное. У нас был случай, когда в полуразрушенной избе в углу мы обнаружили очень много волос и отрезанных кос. Интересно, что они были связаны в рулоны газетами, которые датировались начиная с 1917 года и заканчивая 80‑ми годами прошлого столетия. Мы не понимали, что с этим делать, потому что выглядело это странно. Дело в том, что на Руси был обычай: женщины после сорока обрезали свои волосы и действительно хранили их в специальных подушечках за иконой в углу. Но когда женщина умирала, эту подушечку обязательно клали в гроб. И здесь у меня возникли вопросы: почему эти волосы остались в доме? Почему газеты разных лет? Почему они в углу? Я обратилась к батюшке — у нас есть такой отец Лаврентий, к которому приезжает очень много людей просто поговорить. Самое интересное, что отец Лаврентий в прошлом рок‑музыкант и играл в группе «Кино». В его маленькой избушечке до сих пор стоят пять огромных профессиональных гитар. В общем, отец Лаврентий посоветовал мне вывезти эти волосы за деревню и сжечь. Еще смешно получилось: в день, когда я собиралась жечь эти волосы, муж спрашивает у меня: «Что будешь с волосами делать?» Я говорю, что поедем сейчас в лес, будем жечь волосы и сосиски жарить. Но я‑то имела в виду, что мы сначала сожжем волосы, а потом поедем на пикник. А он смотрит на меня с непониманием: «Ты что, спятила? Ты будешь на волосах еще и сосиски жарить?» Я говорю: «Да нет! Это две отдельные опции».
Я порой сама удивляюсь, как мне удается одинаково комфортно себя чувствовать и в сельской, и в светской жизни. Иногда бывают грани совершенно удивительные: к примеру, на Масленицу я была в невероятной деревне Нефёдово, где местный ДК обосновался в избе, которой больше 100 лет. Все, что там происходит, держится только на личном энтузиазме работающих там людей: они занимаются с детьми, они устраивают какие‑то потрясающие представления, делают абсолютно невероятные куклы, ставят кукольные спектакли. И вот вечером на Масленицу мы с ними накрывали столы, жгли чучело, пели матерные частушки. Мне очень жалко, что у нас запрещены матерные частушки: это же просто кладезь мудрости! А на следующий день я пошла на концерт Филиппа Киркорова. И таких контрастов в моей жизни очень много. Я очень люблю жарить сосиски на костре, очень люблю пикники у нас на Тезе. Мне нравится собирать всех, кто работает в деревне, друзей и выезжать с ними на пикники. Мы берем с собой музыку, ставим столы, расстилаем пледы и лежим. Это одно из моих любимых занятий. Я, к примеру, сама сажаю картошку у себя в деревне. И мои друзья с удовольствием в этом участвуют. Однажды мы с Андреем Малаховым загорелись идеей посадить у меня в огороде именно картошку из Апатитов, откуда он родом. И мы специально летали к нему на малую родину за клубнями и везли в бизнес‑классе ведро картошки.
Правда не понимаю, как это все в моей голове помещается, но как есть. Когда‑то я сдавала генетический тест в Корее, и он показал небольшую вероятность биполярного расстройства. И я помню, что среди традиционных рекомендаций «не нервничать, гулять на свежем воздухе и пить чистую воду» было пожелание, чтобы близкие были ко мне более внимательны. Я вернулась домой и рассказала об этом мужу, а он ответил: «Не переживай, оно у тебя уже есть, и мы к тебе более внимательны». В общем, у меня есть подозрение, что вот эта моя абсолютно двухполярная жизнь именно от этого. Но если серьезно, никакой особой разницы между этими моими двумя жизнями нет. И в деревне меня окружают талантливые творческие люди. Я сначала поражалась, как красиво у меня высажены цветы рядом с капустой, огурцами и помидорами, а потом перестала удивляться, потому что все эти люди — пишущие художники. И кто бы ни помогал мне по хозяйству, всегда речь идет о тех, кто имеет прямое отношение к творчеству: они расписывают храмы, пишут картины, занимаются прекрасными вещами. Поэтому получается, что в деревне я живу тоже среди творческой интеллигенции, среди людей, наполненных созиданием. Я, наверное, просто счастливица, если мне повезло проживать свою жизнь таким образом.
И я очень рада, что мои друзья в этой сельской моей жизни тоже находят для себя что‑то ценное. Наверное, это то, чего мне действительно всегда хотелось: чтобы люди приезжали и потом с любовью вспоминали об этих местах. Когда мне говорят: «Вик, так хочу к тебе поехать», — это всегда волнительно, потому что никогда не знаешь, как человек отреагирует на ту, другую реальность. Но это всегда и невероятное удовольствие, когда люди уезжают от тебя заряженными. Однажды ко мне приехала подруга посмотреть дом и осталась на три дня. Потом она рассказывала, что покупала какие‑то курсы в Сколково, где она слушала лекции о счастье, но что такое счастье, она поняла, когда пожила эти три дня у меня в деревне. Причем счастье оказалось очень простым: сидеть и болтать на речке, плавать (она в жизни не плавала в реке, только в море), смотреть, как стрекоза на волосы садится, чувствовать маленьких рыбок, когда опускаешь ноги в воду, жарить сосиски по вечерам в темноте, петь песни под гитару. Ничего сложного мы не делали. У меня, честно говоря, есть стремление, чтобы моя внучка хотя бы первые классы могла учиться в деревне. Потому что, мне кажется, нет ничего прекраснее, чем идти из школы самостоятельно через мостик и речку, по дороге смотреть, как бабочки летают, а рядом провожает соседская собака. После школы ты можешь пойти в соседний дом к заслуженным художникам на урок рисования и слушать, как взрослые люди рассуждают про роспись храма и про то, что где‑то иконописцы хуже пишут золотой лик. Это же какая‑то особенная атмосфера! Жить и формироваться в среде, где говорят о таких невообразимых вещах, намного ценнее, чем уроки, где тебя будут учить смешивать краски.
Мое детство проходило в похожей атмосфере — у бабушки в окружении книг, которые покупала моя тетя. Она тратила всю свою зарплату на большие фолианты про Эрмитаж, Русский музей, художников. Сейчас такие книги можно купить в Костроме на развалах, например. И так как у бабушки по соседству не было детей, а моим единственным другом была собака, я очень много читала, чему сейчас я несказанно рада. Это одинокое детство подарило мне невероятную начитанность. Я помню, как лежала вечером в кровати и листала эти огромные книги. Лет в пятнадцать я уже самостоятельно стала ездить в Эрмитаж на вечерние курсы. Как сейчас помню, что в зале было дико холодно, но мы все равно приходили на лекции, потому что было очень интересно. Нам показывали на проекторе картины, рассказывали, почему свет падает определенным образом и так далее. У меня было огромное количество тетрадок с записями тех лекций… Жалко, я их потеряла. А дальше, когда я училась на арт‑эксперта, у нас были преподаватели в Эрмитаже, в Русском музее и так далее. И тогда я очень плохо относилась к современному искусству, потому что у нас в Институте культуры современное искусство было не признано даже преподавателями. Я помню, как мы пошли на выставку Дэмиена Хёрста в Мраморном дворце с преподавателем из Эрмитажа, а ему было уже около 80 лет, и он сказал: «Ну, вы же видите, что все это ужасно! Даже можете не изучать». У меня так и запечатлелось, что все это ужасно. Любовь к современному искусству мне привил Андрюша Малахов, который сказал: «Ты ничего не понимаешь, я тебе сейчас все расскажу». И рассказал! Но самое интересное и чему я не перестаю удивляться — в институте я терпеть не могла декоративно‑прикладное искусство, вот эти все чашечки, вилочки, ложечки. И когда мы ходили в запасники Эрмитажа, я все время думала: «Господи, какой пылесборник! Это же надо каждый день эту чашечку помыть». А я очень чистоплотная, и поэтому ДПИ для меня было чем‑то очень не моим. Но никогда не говори «никогда». Сейчас у меня такое количество этих чашечек, скульптур, вазочек — страшно сказать! Безумное количество каких‑то статуэток, фигурок покупает мне муж на Авито, что‑то дарят друзья, что‑то знакомые. И самое удивительное — я стала это все безумно любить. Любить настолько, что мне приходится докупать дома, чтобы это куда‑то расставить. Фольклор и частушки я полюбила тоже в институте. Когда я училась на культуролога, параллельно с нами учился курс массовиков‑затейников. И пока мы сидели, например, на занятиях по религиоведению, они плясали и веселились в актовом зале. Я все время заглядывала туда, и мне казалось, что они очень счастливые люди. Их было человек пятьдесят, они все время пели, смеялись, веселились. И я думала: «Зачем я пошла на арт‑экспертизу!? Надо было идти на массовика‑затейника!» Но, как говорит мне мой муж: «В принципе, ты и работаешь по профессии “массовик‑затейник”. Только ты можешь одевать людей в какие‑то безумные костюмы ростовых кукол и заставлять их играть в каких‑то спектаклях, плясать под баян, слушать балалайку, играть на гармошках». То есть в итоге моя мечта сбылась все‑таки. Потому что по своей прямой профессии я никогда не работала и даже галерею не открыла: мне казалось это очень скучным.
Но я подумываю вот о чем… И мне эту идею подсказал почтальон в нашей деревне. У меня же накопилось огромное количество различных предметов — и они продолжают накапливаться. В основном благодаря усилиям моего мужа, конечно. Причем сначала он смеялся надо мной и, когда первый раз в избу приехал, сказал: «Господи, я никогда бы в жизни не подумал, что ты такая мещанка! Сколько у тебя тут разных салфеточек, вилочек, вазочек». А потом он увлекся этим сам и стал скупать для меня на торгах все, что ему попадается. Я помню, как мы пришли на концерт, а он с компьютером. Я спрашиваю: «У тебя что‑то важное?» Он говорит: «Важное! У меня шкатулочка 70‑го года за две тысячи рублей, я боюсь, что ее сейчас перекроют». В общем, какое‑то время он скупал эти предметы в бешеном количестве и отправлял на почту в деревню Холуй. И почтальон, который приносил посылки (и которого мне приходилось все время благодарить — пирожки ему носить, наливку дарить, потому что он уже в какой‑то момент стал говорить, что почта работает только на меня), говорит: «Вы решили открыть магазин старых вещей?» И я подумала, что это замечательная идея. Потому что Олег же не помнит, что он покупает, и у меня, например, девочек с гусем или потапычей косолапых по три‑четыре. Поэтому я подумала, что, в принципе, могу открыть магазин таких милых антикварных вещиц для дома. А многие, когда приезжают ко мне, так и говорят: «Можно музей посмотреть?» То есть галерею я не открыла, но, видимо, как‑то подсознательно к этому иду.
Я не коллекционер, я собиратель, при этом очень импульсивный собиратель. У меня, например, есть очень неплохая коллекция рушников. И у меня их столько много потому, что мне было тяжело выбрать, и я забрала все. Потом я отнесла их на экспертизу в музей, и там разобрались, что есть историческое, а что музейное. Но рушники достаточно тяжело хранить, потому что они большие и требуют много места. Честно сказать, до того как у меня появились дома, у меня уже накопилось такое количество рушников, чашек, сервизов старых, что у меня, в принципе, все было готово для этих изб. У меня даже мебель была куплена, причем случайно. Мы как‑то так загуляли в Ростове Великом, что нам открыли антикварный магазин в час ночи. Не знаю зачем, но я скупила все, что там было. Теперь у меня есть кресла с вышитыми цветами, головами львов и много‑много чего еще — и это все живет в домах. Также у меня есть коллекция набивных платков разных мануфактур. В свое время у меня была такая очень активная знакомая Галя. Она просто писала: «Вам это необходимо!» И она будет писать до тех пор, пока ты не поймешь, что тебе это действительно необходимо. Так я купила первый платок, потом второй, потом, когда счет уже шел на десятки, я говорю: «У них рисунки‑то все вроде одинаковые». Она отвечала, что я ничего не понимаю и что там совершенно разная штамповка цветов, потому что у каждой мануфактуры свой стиль. Вот платки коллекционировать удобно, потому что их хранить удобно: мою немаленькую можно взять одной рукой. Меня как‑то пригласили в музей ивановского ситца, и я взяла с собой эти платки. Оказалось, что у меня есть очень редкие образцы, которых нет даже в музее. Несколько штук я в итоге подарила музею. А также у меня есть всякие рубашки, понёвы и много‑много чего еще. Для меня самое главное, чтобы предметы и вещи жили не отдельно от места, поэтому у меня разные дома. К примеру, у меня есть дом 70‑х годов. Изначально я планировала там сделать музей рушников, то есть покрасить стены белым, сделать развеску рушников, посередине поставить длинный стол, чтобы проводить там мастер‑классы. Но когда я зашла в дом и увидела, что там сохранилась оригинальная мебель того времени, я поняла, что это выкинуть невозможно, — пришлось весь дом обустраивать в стиле 70‑х. И многие обожают именно этот дом, потому что для них это ностальгия по детству.
Волей судеб все мои дома находятся рядом. Но сейчас у меня появилась мечта купить что‑то на Русском Севере, в районе Кенозерья, Архангельска, Белого моря. Весной или летом я хочу туда поехать в экспедицию и что‑то поискать для себя, потому что я была там однажды и совершенно влюбилась в этот регион, который, кстати, находится под защитой ЮНЕСКО. Это действительно удивительное место — настоящий музей под открытым небом. Я считаю, что Кенозерье и Русский Север — это место силы гораздо в большей степени, чем Алтай. Там сохранились совершенно уникальные объекты. Во‑первых, деревни там расположены на островах, а это значит, что сезон попадания в село ограничен: зимой — на снегоходах, летом — на лодках, в межсезонье туда никак не попасть. И больше всего меня поражает, что некоторые деревни в этих мес-тах буквально целиком ушли под землю от времени, но деревянные храмы XII–XIV веков, которые построены без единого гвоздя, стоят на своих родных местах, как будто столетия их не коснулись. С ними ничего не случилось! И это парадокс, почему жилые дома вокруг поглотила земля, а храмы остались нетронутыми. Но что еще более удивительно, в этих храмах купола — их называют «небеса» — выкрашены каким‑то совершенно фантастическим нежно‑голубым цветом, который со временем не выцвел. И лики икон также сохранили первозданность и не изменили цвет. Выглядит это очень впечатляюще. И природа там, конечно, нереальная. В Кенозерье есть вершина, где можно оставить машину и далее продолжить путь пешком. С этой точки открывается вид на озера и на деревянный храм, а буквально у входа лежит стадо коров с огромными колокольчиками на шее. Это выглядит совершенно сюрреалистично, и кажется, что ты попал куда‑то в другое измерение, в другое время. Мы были в конце мая — это время цветения черемухи, время, когда ты вечером идешь по воде, а все берега в черемухе, и аромат стоит невероятный. Мой приятель, с которым я путешествовала, рассказывал: «Я выхожу и вижу, как ты стоишь и плачешь на эту черемуху». Мы в прошлом году посмотрели сектор, который ближе к Плесецку, а в этом году хотим организовать путешествие в другой сектор — туда в свое время Морозов отправлял экспедицию, чтобы железную дорогу строить. Это те места, которые любил писать Билибин, эти работы печатали на открытках. Русский Север — одно из таких мест, которое, я считаю, каждый русский человек должен хотя бы раз в жизни посетить. Там совершенно уникальные места, которые мы, к сожалению, не знаем и не изучаем. Бывает, летишь над лесами Сибири час, два, шесть и понимаешь, какая у нас гигантская и невероятная страна. Это невозможно сравнить ни с чем и невозможно не любить. Отдельное удовольствие для меня — путешествовать по России на машине. Во‑первых, потому, что я люблю поля. Причем настолько люблю, что, когда я вижу красивое поле, мне просто необходимо выйти и побежать по нему. А еще березы! Мне взахлеб это все нравится! Но, наверное, мне просто очень интересно, как устроена жизнь в России.
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №132. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".