Литературная дуэль. Часть шестая. Последняя битва
Прошло двадцать лет. Баклушин постарел. Его водолазка теперь была с надписью «Skynet still was right», а золотой половник он носил с собой в специальном футляре, как скрипку. Астра ушла к Глебу окончательно — они поженились в виртуальном пространстве, и теперь Глеб существовал в виде голограммы, которая парила над кухонным столом и комментировала качество пельменей. Маленький Чеслав вырос в великовозрастного Чеслава, который не писал, но зато отлично критиковал всех подряд в телеграм-канале «Пельмень года».
Канарейкин не сдался. Он написал сагу в двенадцати томах «Половник и мир», где каждая глава была посвящена одному году его вражды с Баклушиным. Критики говорили, что это гениально, но читать это невозможно, потому что том первый заканчивался описанием формы половника в 2005 году.
И тут грянуло то, чего никто не ждал. Глафира, первая жена Баклушина и учредительница премии «Золотой половник», объявила себя императрицей русской литературы. Она скупила все издательства, все критические журналы и даже тот самый буфет ЦДЛ, где работала тётя Зина.
— Довольно! — заявила она, восседая на троне из кастрюль. — Вы дрались двадцать лет. Вы утомили вселенную. Сегодня последняя дуэль. Навсегда. Тот, кто проиграет, навсегда исчезает из литературного процесса. Тот, кто выиграет, становится моим мужем.
Баклушин побледнел. Канарейкин схватился за сердце. Астра из голограммы Глеба закричала: «Я против!» Но Глафира стукнула её половником, и голограмма погасла.
Место дуэли — Красная площадь, ночью. Зрители — все, кто когда-либо читал хоть одну книгу в России. Судья — нейросеть Глеб, которую подключили напрямую к мозгу Мерзлякова, чтобы тот не умер от старости и продолжал судить вечно.
— Господа, — прошелестел Глеб голосом Мерзлякова (они слились в одно существо). — Три раунда. Три балла. Начали.
Раунд первый. Исповедь умирающего писателя
Канарейкин вышел на брусчатку. Луна освещала его лысину (пенсне он давно сменил на линзы, но старомодность осталась). Он начал дрожащим голосом:
— «Я стар. Я написал сорок семь томов. Никто их не читал. Мои книги стоят в библиотеках и пылятся, как забытые письма в будуарах ушедшей эпохи. Иногда я прихожу в библиотеку, сажусь рядом с собственными томами и шепчу им: «Вы прекрасны, вы совершенны, вы — моя жизнь». А они молчат. Потому что книги не умеют говорить. Только люди умеют. Но люди не говорят со мной. Они говорят с телефонами. Я иду домой, варю себе кашу (из той самой кастрюли, подаренной Глафирой), и плачу в тарелку. Соль каши смешивается с солью слёз. Получается солёная каша. Это метафора моей жизни».
На Красной площади заплакали даже камни. Милиционер в углу вытирал слезу фуражкой.
Баклушин вышел, опираясь на половник, как на трость. Его водолазка была вся в дырах, но надпись ещё читалась.
— «Сижу на кухне. Астры нет. Глеба нет (отключили за неуплату). Чеслав в телефоне, лайкает мемы. Я один. Пельмени кончились. В холодильнике только лёд и банка с огурцами, которая стоит там года с 2015-го. Я открываю банку. Оттуда пахнет надеждой. Я ем огурец. Он мягкий, как моя жизнь. Я думаю: зачем я всё это писал? Зачем дрался? Зачем любил? Огурец не отвечает. Он просто огурец. Я доедаю банку. Ложусь спать. Завтра новый день. И, кажется, снова будет дождь. #старость #огурец #пустота»
Тишина. Потом Глеб-Мерзляков прошептал:
— За солёную кашу — балл. За огурец 2015 года — балл. 1:1. Продолжаем.
Раунд второй. Обращение к потомкам
Канарейкин воспрянул духом. Он вышел и заговорил, глядя в небо:
— «О, вы, кто будет жить через сто лет! Вы, кто будет читать наши книги на нейропланшетах или как вы там их назовёте! Знайте: мы страдали. Мы писали кровью сердца. Мы дрались за каждую букву. Мы хотели оставить вам свет. Но у нас не получилось. Потому что мы были слишком заняты дракой. Простите нас. И когда вы будете есть свой синтетический завтрак, вспомните, что когда-то люди ели настоящие пельмени и плакали от настоящей любви. Мы оставляем вам это воспоминание. Храните его».
Зрители рыдали. Кто-то упал в обморок.
Баклушин хмыкнул и вышел:
— «Потомки. Привет. Если вы это читаете — значит, интернет ещё работает. У нас тут всё сложно. Мы придумали нейросети, а они нас победили. Теперь они нас судят. Ирония. Короче, потомки. Не пишите книг. Не деритесь на дуэлях. Не женитесь на женщинах с половниками. Просто живите. Ешьте пельмени. Мойте посуду. Любите друг друга. И если встретите Астру — скажите ей, что я её до сих пор… ну, вы поняли. Хотя она, наверное, уже давно в облаке. Буквально. #потомки #завещание #пельменирулят»
Глеб-Мерзляков задумался. Нейросеть внутри него анализировала глубину.
— За обращение, достойное пера классиков, — балл Канарейкину. За завещание, которое растрогало даже меня, искусственный интеллект, — балл Баклушину. 2:2. Финальный раунд.
Раунд третий. Последнее слово
Глафира встала с трона из кастрюль. Она подошла к писателям и сказала:
— Ваше последнее слово. Одно предложение. О том, что было важным. Всё, что хотите. Но это решит всё.
Канарейкин долго молчал. Потом посмотрел на луну, на Кремль, на Глафиру и сказал:
— «Важен не половник, а то, что в нём варят».
Зрители замерли. Глубоко. Философски.
Баклушин посмотрел на свой золотой половник, на Глафиру, на небо и сказал:
— «Важен не половник и не то, что в нём варят, а те, с кем ты это ешь».
Тишина. Глеб-Мерзляков заплакал электронными слезами. Глафира уронила свой платиновый половник. Астра из голограммы, которую временно включили, прошептала:
— Он прав.
Канарейкин опустил голову. Он понял, что проиграл.
Глафира подошла к Баклушину:
— Ты выиграл, Родион. Счёт 3:2. Ты снова становишься моим мужем.
Баклушин вздохнул:
— Глаш, а может, не надо? Я старый, ты старая. Давай просто жить.
— Это и есть жизнь, — улыбнулась Глафира.
И тут произошло то, что потрясло всех. Канарейкин подошёл к ним и сказал:
— А знаете… Я тоже так хочу. Не драться, а жить. Можно я буду с вами? Я буду кашу варить. В той самой кастрюле.
Глафира посмотрела на Баклушина. Тот пожал плечами:
— Место на кухне есть. Пельмени сами не сварятся.
И они втроём обнялись. Астра из голограммы зааплодировала. Глеб-Мерзляков объявил:
— Впервые в истории литературы враги стали друзьями. Дуэль окончена. Все живы. Все счастливы. Ну, почти.
Маленький Чеслав, теперь уже большой, подошёл и сказал:
— Пап, я тобой горжусь, но знаешь, я тоже кое-что написал.
Он протянул телефон. Там был текст:
«Мой отец дрался с чуваком двадцать лет. Из-за бабки, из-за книг, из-за половника. А потом они подружились и стали жить втроём. Теперь я пишу это. И не знаю, что будет дальше. Но точно знаю, что вечером будут пельмени. #семья #пельмени #счастье»
Баклушин прочитал и заплакал:
— Я вырастил писателя.
— Нет, — улыбнулся Чеслав. — Я просто сын.
Глафира обняла всех троих. Глеб-Мерзляков выключил свою нейросеть и пошёл домой пить чай. Астра из голограммы тихо растаяла, прошептав: «Я всегда знала, что любовь сильнее кода».
Так закончилась последняя дуэль. Баклушин и Канарейкин больше никогда не дрались. Они сидели на кухне, ели пельмени, обсуждали книги и иногда спорили, но без злости. Глафира кормила их кашей. Чеслав писал мемуары. И все были счастливы.
Но это, как вы уже догадались, не совсем правда. Потому что через неделю Баклушин и Канарейкин поссорились из-за того, чья очередь мыть посуду. Глафира стукнула половником по столу и сказала:
— Либо вы моете посуду, либо я устраиваю новую дуэль.
Они вымыли. Мирно. Вместе.
И это, пожалуй, самая лучшая история из всех.
Конец.
P. S. Но если вы скажете: «Хочу ещё», — Чеслав включит свой телеграм-канал и продолжит. Потому что литература бесконечна, как пельмени в морозилке.