Коллаборационизм в годы Великой Отечественной войны — это не просто абстрактная страница истории, пахнущая порохом и малодушием. Это скрупулезно задокументированный рынок, где человеческая жизнь, верность и совесть имели конкретный обменный курс, выраженный в рейхсмарках, гектарах земли и продовольственных пайках. Оккупационная машина Третьего рейха пришла на советские территории не только с танками, но и с бухгалтерскими книгами, выстроив целую финансовую империю на крови.
Иллюзия свободы и тарифы на красноречие
Прежде чем пустить в ход деньги, германские оккупационные власти пытались купить лояльность населения медовыми речами. Аппарат пропаганды работал на износ. В Лужицком районе Ленинградской области представители немецкой военной комендатуры обращались к местным жителям с манифестами, пропитанными циничным пафосом:
«Люди! С сегодняшнего дня вы находитесь под защитой немецкого военного управления. Мы принесли вам порядок и безопасность. В течение двух десятилетий вас угнетали и эксплуатировали, теперь вы снова являетесь свободными людьми. Вы снова будете получать вашу законную заработную плату, которой вы были обманным путем лишены в течение десятилетий».
Разумеется, заявления о «законной зарплате» оставались лишь дешевой пропагандистской приманкой для истощенного населения. Настоящие материальные блага, щедрые продуктовые пайки и специальные ордена сыпались исключительно на тех, кто делом доказывал свою преданность новому режиму. Подарки от новых хозяев обычно приурочивались к ритуальным датам — дню рождения фюрера или дню окончательной зачистки конкретного населенного пункта от большевиков.
К 1943 году, когда земля под ногами оккупантов начала гореть из-за нарастающего партизанского движения, немцы открыли кошельки для агитаторов. Любое публичное выступление перед толпой, где оратор живописно расхваливал блага германского порядка, монетизировалось. За одну пламенную речь пропагандист мог положить в карман до 25 оккупационных марок (по установленному курсу 1 рейхсмарка равнялась 10 рублям).
Но слова стоили дешево по сравнению с конкретными действиями. Там, где речь шла об устранении реальной угрозы, ставки взлетали до небес. В Обоянском и Кривцовском районах Курской области за голову командира партизанского отряда немецкое командование предлагало колоссальный куш: 4 тысячи рейхсмарок и роскошный надел в 100 гектаров земли.
Кровавый бартер: сколько стоил сосед?
Оккупанты превратили доносительство в легальный, повсеместный бизнес. С самолетов и на столбах расклеивались листовки, в которых власти предлагали местным жителям сдать или лично уничтожить красноармейцев, партизан, а также любых лиц, заклейменных как «вредители» или «мародеры». Цена предательства была вариативной: Иуде предлагали либо 1000 рублей наличными, либо внеочередной продовольственный паек, спасающий от голодной смерти, либо расширение придомового участка и выделение новой земли.
Прайс-лист варьировался в зависимости от аппетитов местной комендатуры и ценности жертвы. Самым ходовым и страшным «товаром» были евреи. Участник партизанского движения Леонид Окунь вспоминал леденящую душу арифметику выживания в оккупированной Белоруссии: за поимку истощенного еврея, сумевшего вырваться за колючую проволоку гетто, немцы расплачивались пудом муки. Иногда за человеческую жизнь давали корову.
Полагаться исключительно на стихийных информаторов педантичные немцы не хотели. Параллельно с публичными призывами они вербовали плотную, законспирированную агентурную сеть из местных. Каждая кляуза такого завербованного агента оплачивалась поштучно, но потолок вознаграждения был скромным — не более 25 рейхсмарок. В условиях разрушенной экономики бумажные деньги стремительно теряли смысл, поэтому с агентами предпочитали расплачиваться натуральным продуктом: спиртом, табаком, скотиной, разграбленным колхозным имуществом. Тем, кто служил особенно рьяно, нарезали землю. В Орловской области самые прожорливые доносчики получали в личное пользование по 11 гектаров, а в Псковском уезде ставки были еще выше — 25 гектаров за пролитую кровь.
В Брянске военная комендатура пошла еще дальше, выпустив жесткую инструкцию, не оставляющую горожанам права на нейтралитет. Каждый житель был обязан незамедлительно донести о любой попытке саботажа, покушения, а также о людях, прячущих у себя политкомиссаров и евреев. Молчание приравнивалось к соучастию и каралось виселицей или расстрелом. Зато тех, кто ломался и приходил в комендатуру с доносом, ждал куш в размере до 5000 рублей.
Хозяева в зоне ответственности: палачи на окладе
Если доносчики прятали лица, то местные жители, надевшие повязки полицаев, творили зверства открыто. Эти структуры работали как полноценные силовые ведомства с фиксированными окладами и привилегиями. В Старой Руссе, например, урядники ежемесячно забирали из кассы по 300 рублей. Рядовые полицаи живых денег не видели, но это с лихвой компенсировалось феодальными льготами: их полностью освобождали от уплаты налогов и отдавали им самые плодородные участки земли. На пару с назначенными старостами они превращались в абсолютных, безраздельных хозяев на вверенной им территории.
Абсолютная власть порождала абсолютных чудовищ. Белорусский полицай Тимофей Тищенко выстроил на смертях собственный микро-бизнес. Будучи одним из самых активных пособников оккупантов, он регулярно конвоировал узников Смоленского гетто к расстрельным рвам. Когда выстрелы стихали, Тищенко спускался в ямы, стягивал с еще теплых трупов одежду, а затем сбывал эти окровавленные лохмотья местному населению. Выручку он методично конвертировал в продукты и водку.
Бюрократия коллаборационизма была проработана до мелочей. Литовский историк Пятрас Станкерас в своем монументальном труде «Литовские полицейские батальоны» поднимает архивные сметы Временного правительства Литвы, датированные 23 июля 1941 года. Цифры показывают, как педантично оценивалась работа карателей: начальник полиции Вильнюса сидел на окладе в 1000 рублей, его помощник получал 800 рублей. В Каунасе ставки были чуть ниже: 900 рублей для начальника и 700 для заместителя. Самый рядовой литовский полицейский гарантированно забирал 450 рублей ежемесячно.
Солдаты рейха: униформа, пайки и казачий статус
Германское командование щедро спонсировало не только гражданских иуд, но и бойцов добровольческих вооруженных формирований, таких как РОА. Вступив в эти ряды, предатель первым делом получал военную форму немецкого образца, сытное трехразовое питание и стабильное денежное довольствие. И хотя русских солдат рейха брезгливо расквартировывали отдельно от истинных арийских частей вермахта, их быт — жилье, еда и медицинское обслуживание — оплачивался немецкой казной полностью.
Официальная сетка зарплат в РОА делилась на три разряда: боец первой категории мог рассчитывать на 375 рублей в месяц, второй — на 450, третьей — на 525 рублей. Однако на передовой бюрократия часто давала сбой, и в реальности на руки выдавали меньше. Архивы сохранили данные одного из добровольческих батальонов, где рядовые получали лишь по 240 рублей, а младший офицерский состав — 465 рублей.
В казачьих соединениях вермахта финансовая политика строилась вокруг семейного статуса бойца. Холостой казак оценивался в 250 рублей, тогда как женатому полагалась надбавка, повышавшая его оклад до 300 рублей.
Далеко на юге, в Крыму, на содержании у немцев находились татарские добровольческие отряды, сформированные специально для охоты на партизан. Управляемые немецкими и румынскими инструкторами, эти боевики одевались в румынскую и германскую форму и вооружались трофейными винтовками, брошенными отступающей Красной армией. Но помимо пайков и оружия, крымским татарам, пошедшим на сделку с врагом, отдавали самое ценное — крымскую землю. Боевики получали в свое распоряжение лучшие садовые угодья, элитные виноградники и табачные плантации, при этом оккупанты частично или полностью вычеркивали их из налоговых списков.
Каждый предатель имел свою цену. Кто-то стоил сто гектаров и четыре тысячи марок, а кто-то продал родину за снятые с трупа ботинки и пуд муки. Но кассовый аппарат Третьего рейха бесперебойно пробивал чеки за каждую уничтоженную жизнь, пока эта бухгалтерия не рухнула под гусеницами советских танков.