Костя в сотый раз провел пальцем по линии, которая, судя по его расчетам, упиралась в глухой двор на окраине. Мысли путались, наслаиваясь одна на другую, как ветхие страницы неразобранного архива…
— Бред какой-то, — прошептал он, отодвигая кальку. — Точка покоя, падающие кирпичи, какие-то радиокоды... Если 73 — это «всего хорошего», тогда, может, в остальном городе всё плохо? Или эти линии… А что, если эти линии — это канаты, удерживающие эту точку в «хорошем» состоянии? Как в играх на баланс…
Он пытался выстроить логическую цепочку: может, это старая геодезическая сетка? Или аномалии магнитного поля, влияющие на птиц и старую кладку? Но чем больше он об этом думал, тем меньше в этом оставалось науки и тем больше всё походило на мистику… Теории рассыпались, не успев оформиться. Почему именно эти дворы? Почему линии не ложатся на новые проспекты, а будто «парят» над картой, привязанные к объектам, которых давно нет?
В какой-то момент Костя понял, что просто сверлит глазами бумагу, не видя ничего, кроме серых пятен. Мозг отказывался генерировать ответы…
— Так я ничего не решу, — парень решительно закрыл дневник и сунул его обратно в сумку. — Нужно увидеть всё вживую…
Он быстро выписал в заметки на телефон три адреса, которые совпали наиболее точно. Один — тот самый двор с «падающими вещами», второй — странный пустырь за старым депо, и третий — заброшенный сквер, где, судя по карте, должна была заканчиваться та самая «висящая в воздухе» линия.
Домой возвращаться не особо хотелось. Мысль о том, что придется снова слушать хмельные байки таксиста про полицию и террористов, вызывала глухое раздражение. Косте нужно было проветриться, сменить обстановку и, наконец, убедиться, что за этими совпадениями стоит обычная городская ветхость, а не таинственный механизм, который некогда разгадал натуралист.
Парень погасил лампу в архиве, быстро попрощался с Маргаритой Сергеевной и вышел на морозный воздух. Январский вечер уже плотно окутал Великий Овраг. Костя сверился с заметками и зашагал в сторону первого адреса…
***
По первому адресу был тот самый «двор падений» на Пролетарской… Он встретил гостя хмурой, пронизывающей тишиной. Облезлые стены, козырьки подъездов, забитые снегом, и безлюдный двор… Костя долго стоял в центре пятачка, задрав нос к небу, но в голову ему так ничего и не прилетело. Ни кирпича, ни сосульки… Только странное ощущение чрезмерной тяжести в затылке, будто само давление воздуха здесь было чуть выше нормы…
Вторая и третья точки, согласно схеме, находились в промышленной зоне. Но когда Костя добрался до места, он растерялся. Там, где на кальке натуралиста жирно расходились линии, в реальности не было ничего: современная карта показывала пустырь, но на деле там стоял глухой бетонный забор нового склада. Линии из дневника будто пронзали пространство насквозь, игнорируя постройки последних десятилетий.
Чем дольше Костя топтался на этих пунктах, тем сильнее в нем росло необъяснимое беспокойство. Это не был страх, скорее физический дискомфорт, какой бывает перед сильной грозой: во рту появился металлический привкус, а кончики пальцев начало покалывать, словно от слабого разряда тока. Возможно, он сам накрутил себя до такой степени, что стал физически ощущать какие-то признаки отклонения этих мест от нормы… Но понять это самостоятельно у него не получалось.
К девяти вечера, замерзший и окончательно запутавшийся, он оказался у последней точки своего маршрута — около того самого заброшенного сквера. Здесь линия из дневника и вовсе «висела в воздухе», обрываясь посреди заснеженной аллеи. Костя прошел это место насквозь, но ничего не увидел, кроме старых скамеек. Однако, выйдя из сквера, он поймал себя на мысли, что шел по тропинке гораздо дольше, чем она была на самом деле…
— Так! Хватит с меня окраин, — пробормотал он, оглядываясь по сторонам и сильнее кутаясь в воротник.
Ноги сами собой понесли его в центр. Теперь, когда он «собрал» на себе это странное напряжение с периферии, его неодолимо тянуло к точке 73 — тому самому «Тихому квадрату» у аптеки. Ему казалось, что только там, в эпицентре этой геометрии, надоедливое давление в теле наконец-то спадет…
Ноги парня просто гудели от усталости: за последние три часа он намотал по обледенелым тротуарам Великого Оврага не меньше десяти километров.
«Повезло еще, что город маленький и от района до района минут пятнадцать ходьбы», — думал про себя Костя.
Странное искажение пространства в сквере, где короткая тропинка тянулась бесконечно долго, окончательно выбило его из колеи…
Добравшись до центра, Костя с трудом дотащился до той самой старой остановки у аптеки. Сил идти дальше просто не было… Он тяжело опустился на деревянную скамью под козырьком, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие.
Здесь, в «Тихом квадрате» всё было иначе. Стоило ему сесть, как гул в ушах, преследовавший его на окраинах, мгновенно стих. Это не была обычная городская тишина — казалось, само пространство вокруг остановки превратилось в прозрачный, герметичный кокон. Снежинки падали перед его лицом медленно, почти торжественно, не достигая земли, а словно растворяясь в воздухе в паре сантиметров от асфальта.
Костя закрыл глаза и откинул голову на холодную стенку павильона. Давление в затылке, мучившее его весь вечер, начало медленно спадать, сменяясь странной, почти наркотической легкостью… Он сидел в самом центре «геометрии» натуралиста и впервые за этот вечер чувствовал, что ничто больше не довлеет над ним.
Он просидел так минут десять, проваливаясь в дремоту, пока тишину не нарушил звук, который в этом вакууме прозвучал как выстрел. Это был отчетливый стук чего-то твердого о металл.
Костя открыл глаза. Прямо перед ним, на пустом растрескавшемся асфальте, где секунду назад ничего не было, лежала старая медная монета. Она всё еще подпрыгивала и вибрировала, словно только что упала с огромной высоты, хотя над остановкой не было ничего, кроме чистого ночного неба…
***
Костя медленно протянул руку, словно опасаясь, что металл обожжет пальцы… Монета была ледяной, но её вибрация еще слабо отдавалась в подушечках пальцев, как затихающее эхо…
Он поднес находку к глазам, щурясь от тусклого света далекого фонаря. На ладони лежала обычная советская монета — тяжелый желтоватый рубль. На реверсе, под гербом несуществующей страны, четко и неумолимо выделялись цифры: 1973.
Холод, который до этого момента казался притупленным, вдруг навалился с новой силой. «Тихий квадрат» перестал казаться уютным коконом; теперь эта герметичность ощущалась как ловушка. Костя поспешно сунул рубль в карман брюк, чувствуя, как металл холодил бедро сквозь ткань.
Желудок протестующе сжался: весь день на ногах и скудный обед в библиотечном буфете давали о себе знать. Мысли о горячем чае и ужине, о котором в сложившихся за последние дни условиях можно было только мечтать, гнали парня домой. Нужно было уходить…
Он поднял воротник пальто, в последний раз оглянул пустую остановку, где снежинки всё так же нерешительно замирали над асфальтом, и быстрым шагом направился в сторону дома Василия Ефимовича. Сейчас, в темноте Великого Оврага, число 73 больше не было просто цифрой на бумаге — оно обрело вес и плотность старой монеты, лежащей в его кармане…
***
Костя приоткрыл тяжелую входную дверь, стараясь не шуметь, но дом встретил его не тишиной, а низким, надтреснутым гулом пьяного голоса… Василий Ефимыч сидел всё на том же месте, что и утром, за столом у окна; перед ним лежала пустая бутылка из-под водки и горсть обсосанных карамелек… Его взгляд был устремлен в пустой угол, а губы шевелились, выталкивая слова, как тяжелые камни.
— …я туда не ездил, — бормотал он, мотая головой. — Сказано же: не мой маршрут. Не знаю… А кто знает? Учёный знает, но я его давно не видел уже. Сгинул, поди… в овраге-то всё исчезает, чему места не нашлось…
Костя замер, прижав руку к карману, где лежал рубль 1973 года. Сердце заколотилось где-то в горле… О чем это говорит Василий Ефимыч? Не о том ли натуралисте из дневника он вспомнил? Как узнать-то? Прямой вопрос сейчас ничего не даст — Ефимыч либо замкнется, либо окончательно уйдет в пьяный бред. Нужно было сыграть на его территории, в его искаженной реальности…
«Пан или пропал», — подумал Костя. Он решительно прошел на кухню, громко хлопнув дверью, и, стараясь придать голосу официальную сухость, крикнул:
— Василий Ефимыч! Там в коридоре… люди… Из полиции пришли. Трое в форме… Спрашивают про какого-то учёного-натуралиста… Протокол собираются составлять!
Костя похолодел, испугавшись собственной дерзости. А вдруг Ефимыч просто выставит его вон? Такого удачного варианта в Великом Овраге ему уже не найти… Но реакция последовала мгновенно. Ефимыч, только что неспособный связать двух слов, с неожиданной прытью вскочил на ноги и поспешил к выходу из кухни. Он поправил воображаемую фуражку, выпрямил спину и, пошатываясь, вышел на середину коридора.
— Здравия желаю! — рявкнул он в пустоту, козырнув двери. — Сержант Ширяев к рапорту готов!
Костя затаил дыхание, прячась в тени дверного проема своей комнаты, которая находилась прямо напротив кухни.
— По поводу гражданина Натуралиста… — Ефимыч икнул, но взгляд его на секунду стал пугающе ясным. — Докладываю: объект зафиксирован не был… Учёный-то? Так он не сгинул, товарищ лейтенант… Он просто пересел. Он в тот вечер на подножку вскочил, когда автобус уже в «пустоту» уходил. Я ему кричу: «Билета не хватит!», а он мне книжку свою сует через окно… Тетрадку черную. Говорит: «Кто найдет — тот и водитель». Так я и не взял, испугался… А он уехал. В одну сторону маршрут-то был, товарищ начальник. В 1973-й и далее, до конечной, где снег не тает…
Ефимыч вдруг осекся, его рука медленно опустилась, а лицо исказилось от внезапного осознания… Он медленно повернулся к Косте:
— А ты… ты чего без формы? Где твой жетон, парень?
Костя понял: отступать некуда. Нужно ковать железо, пока Ефимыч в «рапорте». Он выпрямился, стараясь придать голосу холодную казенную строгость, и шагнул из тени.
— Рядовой Ширяев! — Костя намеренно понизил его в звании, чтобы проверить реакцию и сохранить напор. — Группа захвата не может выйти на квадрат. Ваши схемы в архиве — липа! Где точки падения? Почему на Пролетарской пусто?
Ефимыч вздрогнул, его глаза бешено забегали по сторонам, выискивая в пустом коридоре тех самых «троих в форме».
— Так виноват, товарищ начальник! — прохрипел он, вытягиваясь во фрунт так сильно, что едва не потерял равновесие. — Не липа это, а сдвиг! Переложили дороги-то! В семидесятые-то Пролетарская прямая была как стрела, а после оползня её к оврагу прижали. Вы не там ищете!
Он ткнул костлявым пальцем в сторону окна, за которым уже начала выть метель.
— Учёный-то чертил по старой сетке!
— Имя? Имя учёного? — перебил Костя.
— Не могу знать… — ответил Ефимыч. — А те точки, что вы ищете, они сейчас под фундаментами, под новыми домами зарыты. Порядок сместился, а вы по свежему атласу ходите. Чтобы в точку попасть, надо не по асфальту мерить, а по старым теням. Где здание стояло — там теперь пустырь, а где был тупик — там теперь проспект. Вы на 73-й маршрут вставайте, он по старым рельсам идёт, которых нет…
Ефимыч вдруг осекся и подозрительно прищурился на Костю.
— А вы… вы почему без фуражки? И куртка у вас мокрая… Гражданская...
Костя почувствовал, как по спине пробежал холодок. Маска «полицейского» начала трещать по швам под тяжелым, мутным взглядом таксиста. Желудок снова напомнил о себе голодным спазмом…
— Здесь я… задаю вопросы! — уже немного растерянно ответил Костя. — Свободен, нет времени на лишний трёп! На-лее-е-во… и шагом марш на кухню!
Лицо Ефимыча выражало глубочайшее недоумение — такое, на какое только был способен пьяный человек, внезапно столкнувшийся с абсурдом. Но всё же ноги машинально выполнили команду: таксист, переваливаясь с боку на бок, пошагал на кухню, а Костя быстро ретировался в свою комнату и закрыл дверь на защелку.