Прошёл месяц.
Мы живём в городе. Дочка ходит в садик — каждое утро белая панамка, рюкзачок с единорогом, поцелуй в щёку на прощание. Муж — на работу, ранние совещания, галстук, который он вечно забывает завязать. Я — по дому: уборка, готовка, бесконечные круги от холодильника к плите и обратно. Всё как обычно. Всё как у всех. Жизнь натянулась на привычные рельсы, и колёса стучат ровно, монотонно, усыпляюще.
Кроме одной вещи.
Одной маленькой, нелепой, невозможной вещи, которая превращает каждый день в маскарад, а каждую ночь — в явку с повинной.
Каждую ночь, ровно в три часа, я просыпаюсь.
Без будильника. Без внешнего толчка. Без кошмара, который отпускает в самое неподходящее время. Просто открываю глаза — и уже знаю. Знаю ещё до того, как поверну голову, ещё до того, как сердце успеет пропустить удар. В комнате кто-то есть. И этот кто-то смотрит на меня.
Взгляд — тяжёлый, пристальный, почти осязаемый. Он лежит на моём лице, как влажная ткань. Я чувствую его кожей, волосами, самой душой — там, где нет названий.
Я медленно поворачиваю голову. Шея скрипит — или это скрипят половицы в доме, который никогда не спал по-настоящему?
В углу комнаты стоит детский стульчик.
Тот самый, который мы привезли с дачи. Старый, с облупившейся краской, с вырезанной на спинке звёздочкой — работа прежних хозяев или кого-то, кто жил здесь до них. Я хотела выбросить его на помойке, но дочка заплакала. «Он хороший», — сказала она. И я оставила. Подумаешь, стул. Что может быть страшного в стуле?
На стульчике сидит девочка.
Не моя Ася. Другая. Я знаю это сразу — по платью, по лицу, по той неуловимой разнице, которую не объяснить словами. В ситцевом платье, в белый горошек по синему полю. Волосы заплетены в две тугие косички, на концах — бантики, выцветшие до бледно-розового. В руках — кукла. Простая, тряпичная, с пуговицами вместо глаз и нарисованной улыбкой. Такие шили в детстве наши бабушки из обрезков и старья.
Девочка смотрит на меня. Не мигает. Улыбается — чуть-чуть, одними уголками губ.
— Ты кто? — шепчу я. Голос мой — чужой, хриплый, будто я не говорила несколько дней. Или несколько лет.
Она наклоняет голову. Один бантик съезжает набок, но она не поправляет его. В лунном свете её лицо кажется фарфоровым — гладким, бледным, с едва заметными трещинками там, где у живых людей проходят морщины.
— А ты не помнишь? — говорит она.
Голос её похож на шорох листвы — сухой, лёгкий, почти невесомый. Если закрыть глаза, можно подумать, что за окном ветер. Но окна закрыты. В комнате душно. И всё же этот звук проникает сквозь стены, сквозь кожу, сквозь самую глухую тишину.
— Я была в доме, — продолжает она, покачивая куклу, как младенца. — Там было хорошо. Но тесно. Много нас, а места мало. А здесь просторно. Здесь светло. И ты разрешила.
У меня холодеют ладони. Я сжимаю одеяло, но пальцы не слушаются.
— Я не разрешала, — говорю я, и в голосе моём — твёрдость, которой я не чувствую.
Девочка качает головой. Медленно, почти печально.
— Разрешила, — повторяет она. — Ты сказала «можно». Когда смотрела в зеркало. В ту ночь. Ты сказала это не вслух — но я услышала. Мы все услышали.
Я хочу закричать. Хочу позвать мужа, который спит в полуметре от меня, на своей половине кровати. Я открываю рот — и не могу издать ни звука. Воздух застревает в горле, как заноза.
Девочка прижимает палец к губам.
— Тсс, — шепчет она, и в этом звуке нет угрозы. Только просьба. Только усталость человека, который слишком долго ждал, чтобы его сейчас прервали криком. — Мы же договорились. Ты про меня не забываешь. А я не мешаю. Я тихая. Я умею.
Она улыбается шире — и в этой улыбке проступает что-то почти детское, почти беззащитное.
— Спи, — говорит она.
И я засыпаю.
Прямо посреди страха. Прямо с открытым ртом, с пересохшими губами, с бешено колотящимся сердцем. Сон накатывает, как чёрная волна, — мгновенно, бесповоротно, без сновидений, без спасения. Я падаю в него, как в колодец, и где-то на самом дне слышу тихое, ритмичное покачивание: скрип-скрип, скрип-скрип. Девочка качает куклу. Или себя. Или всю нашу комнату, весь наш дом, всю нашу жизнь, превратившуюся в зыбкую, ненадёжную колыбель.
Утро приходит с болью в затылке и сухостью во рту.
Я бреду на кухню, наливаю воду, делаю глоток. Вкус — металлический, как после долгого плача. Ставлю стакан на стол — и замираю.
На столе лежит рисунок.
Маленький, сложенный вчетверо, на вырванном из альбома листе. Бумага старая, пожелтевшая по краям, с мятыми уголками. Я разворачиваю его дрожащими пальцами.
На рисунке — наш дом. Городской, многоэтажный, с балконами и антеннами на крыше. Нарисован детской рукой — линии неровные, края вылезают за контуры. Окна — ярко-синие, небо — жёлтое, трава — фиолетовая. Всё как у детей, которые ещё не знают правил.
И фигурки. Четыре фигурки.
Вот я — в длинном платье, с распущенными волосами. Вот муж — в очках и с портфелем. Вот дочка — с бантом, величиной с половину головы.
А вот четвёртая. Маленькая, в углу, почти сливающаяся со стеной. Тоненькая, как спичка, с двумя косичками и круглой головой. Без лица — только чёрная точка там, где должны быть глаза.
Я переворачиваю рисунок.
На обороте — надпись. Детским, неуверенным почерком, с буквами, которые смотрят то вправо, то влево, будто ещё не решили, куда им расти:
«Теперь мы семья. Пожалуйста, не уезжайте больше».
Я стою на кухне, сжимая листок в руке, и смотрю на дверь детской. За ней тихо — дочка ещё спит. Или не только она.
Муж выходит из спальни, трет глаза, целует меня в щёку.
— Ты чего такая бледная? — спрашивает он.
Я убираю рисунок в ящик стола.
— Бессонница, — говорю я. — Опять не спалось.
Он кивает, идёт завтракать. А я смотрю на стул в углу кухни — обычный, пластиковый, из Икеи. На нём никого нет.
Но когда я отворачиваюсь, мне кажется, что пластик на мгновение теплеет. Или это кажется.
Я уже ничего не понимаю. Где кончается страх и начинается привычка. Где я — а где та, другая, которая сидит в углу каждую ночь и смотрит на меня глазами, нарисованными на тряпичном лице.
Но одно я знаю теперь точно: никогда больше не смотри в зеркало в полночь. И никогда не говори «можно», даже про себя.
Особенно про себя.
Потому что те, кто живёт в стенах, слышат всё. И у них отличная память.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Поддержать автора можно тут https://dzen.ru/lifeandmistic?donate=true
начало тут
продолжение тут