Звонок раздался в четверг, без двадцати семь утра. Галина ещё не успела снять бигуди, стояла перед зеркалом в коридоре и разглядывала новую морщинку между бровей. Телефон завибрировал на полке с обувью, и на экране высветилось: «Сестра Люда».
Люда никогда не звонила по утрам. Она вообще редко звонила, предпочитала голосовые сообщения на три минуты, где половину времени вздыхала, а вторую половину жаловалась на давление. Но тут именно звонок. И Галина почему-то сразу поняла: что-то с мамой.
«Галь, мама в реанимации. Инсульт. Приезжай».
Три предложения. Люда даже не вздохнула ни разу. Голос был такой ровный, будто она зачитывала прогноз погоды, и от этой ровности у Галины подкосились колени.
Она опустилась на банкетку прямо в халате, с одной бигуди, свисающей над ухом. Маме шестьдесят восемь. Зинаида Павловна, учительница начальных классов на пенсии, которая до прошлой недели копала грядки и жаловалась только на соседского кота, повадившегося спать в её парнике. Инсульт. Реанимация. Город Калуга, четыре часа на электричке.
«Еду», сказала Галина и нажала отбой.
Руки тряслись, пока она вытаскивала из шкафа дорожную сумку. Не чемодан, нет. Мягкую спортивную сумку, синюю, с оторванной молнией на боковом кармане. Кинула туда бельё, зарядку, кошелёк, паспорт. Потом подумала и добавила мамину любимую ночную рубашку, которую Зинаида Павловна забыла у них в прошлый приезд. Голубую, с васильками по подолу.
Артём вышел из спальни в половине восьмого. Свежий, выбритый, в рубашке с закатанными рукавами. Он всегда вставал позже жены и всегда выглядел так, будто спал не шесть часов, а все десять. Галина иногда завидовала этому умению.
«Ты куда собираешься?» спросил он, увидев сумку в прихожей.
«Мама в реанимации. Инсульт. Люда звонила. Я еду в Калугу».
Артём прислонился к дверному косяку. Скрестил руки на груди. У него была такая привычка: когда он собирался сказать что-то, что Галине не понравится, он сначала принимал эту позу. Как рефери перед объявлением спорного решения.
«Галина, ты помнишь, какой сегодня день?»
Она помнила. Четверг, 23 мая. И что?
«Сегодня вечером к нам приезжают Ковальчуки. Я два месяца договаривался об этом ужине. Борис Михайлович может дать мне контракт на облицовку торгового центра. Ты что, забыла?»
Не забыла. Галина прекрасно помнила про Ковальчуков. Борис Михайлович, краснолицый мужчина пятидесяти четырёх лет, который смеялся так громко, что у соседей сверху качалась люстра. Его жена Элла, тихая женщина с вечной улыбкой и привычкой трогать каждую вещь в чужом доме, будто оценщик в антикварной лавке. Галина даже купила вчера телячью вырезку и белые грибы для жюльена.
«Артём, у мамы инсульт».
«Я слышал. Но Людмила же рядом. Пусть она и занимается».
Галина застегнула молнию на сумке. Посмотрела на мужа. Четырнадцать лет брака научили её различать оттенки его недовольства. Бывало лёгкое раздражение, когда она покупала не тот сорт кофе. Бывало глухое, затяжное, когда её мама приезжала на выходные без предупреждения. А бывало вот такое: холодное, деловое, когда он уже всё решил и просто информировал.
«Люда одна не справится, у неё двое детей и нет машины. Я еду».
«Галина».
Он произнёс её имя так, как произносят слово «стоп». Отрывисто. С нажимом на последний слог.
«Ты не поедешь к своей маме в больницу. У нас гости. Ковальчуки, контракт, ты понимаешь? Это деньги. Настоящие деньги, не твои копейки из цветочного магазина».
Вот оно. «Твои копейки». Галина работала флористом в маленьком салоне возле метро. Зарплата и правда была небольшая, тридцать восемь тысяч. Но она любила эту работу, запах свежих пионов по утрам, прохладу холодильной камеры, где стояли вёдра с розами, и лица людей, которые приходили за букетами на день рождения или просто так, без повода.
Артём никогда не считал это настоящей работой. Он занимался отделкой коммерческих помещений, ездил на встречи в пиджаке, говорил слова «тендер» и «маржинальность» и зарабатывал в 5 раз больше. Это давало ему, как он считал, право расставлять приоритеты за двоих.
«Артём, мне всё равно, что ты думаешь про мои копейки. Моя мама в реанимации».
«Позвони ей завтра. Съезди в субботу. Сегодня ты нужна здесь».
Галина посмотрела ему в глаза. Серо-зелёные, красивые. Она когда-то влюбилась в эти глаза на корпоративе строительной компании, где оформляла зал. Артём подошёл к ней тогда, взял из вазы белую лилию и сказал: «Вы красивее любого цветка в этом зале». Пошлость, конечно. Но ей было двадцать семь, и она растаяла.
Сейчас ей сорок один. И она стояла в прихожей с синей сумкой, смотрела в те же глаза и не видела в них ничего, кроме расчёта.
«Я еду, Артём».
«Тогда даже не думай возвращаться сегодня к шести! Мне придётся самому готовить, самому встречать, самому развлекать! Ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть?»
«Как будет выглядеть что?»
«Ужин без хозяйки! Элла спросит, где ты. И что мне говорить? Что моя жена уехала к мамочке, потому что не умеет расставлять приоритеты?»
Он повысил голос. Не кричал, нет. Артём никогда не кричал. Он рявкал. Коротко, как командир на плацу, и от этого становилось ещё холоднее, чем от крика.
Галина поставила сумку на пол. Медленно сняла с левой руки обручальное кольцо. Положила его на полку с обувью, рядом с телефоном.
«Что ты делаешь?» голос Артёма дрогнул.
«Расставляю приоритеты».
На электричку она успела за три минуты до отправления. Бежала по платформе в кроссовках и лёгкой куртке, с сумкой через плечо, и думала только о маме. О том, как Зинаида Павловна в прошлое воскресенье прислала фотографию первых огурцов из теплицы. Четыре маленьких пупырчатых огурца на ладони, и подпись: «Красавцы мои! Галочка, приезжай на выходные, нарвём на салат».
Галина тогда ответила: «Мам, не могу, Артём хочет поехать на шашлыки с друзьями». И мама написала: «Ну конечно, доченька, в другой раз». С улыбающимся смайликом. Зинаида Павловна освоила смайлики два года назад и с тех пор ставила их в каждое сообщение, иногда невпопад.
В вагоне было пусто. Четверг, середина дня, не час пик. Галина села у окна, прижала сумку к себе и набрала Люду.
«Как она?»
«Без изменений. Врач сказал, ишемический, левое полушарие. Речь может пострадать. Правая сторона тела. Галь, я боюсь».
Люда заплакала. Тихо, сдавленно, как плачут люди, которые уже устали плакать, но остановиться не могут. Ей было сорок пять, она жила в Калуге в двух остановках от мамы, работала бухгалтером в управляющей компании и растила двоих сыновей, Кирилла двенадцати лет и Матвея семи. Муж Люды, Олег, ушёл четыре года назад к женщине из соседнего подъезда. Просто в один день собрал рюкзак и переехал через стенку. Люда с тех пор не стала злой, не ожесточилась. Просто стала очень тихой.
«Людочка, я в электричке. Буду к двум. Держись».
«А Артём?»
Галина помолчала.
«Артём занят. У него ужин с деловыми партнёрами».
Люда ничего не сказала. Не нужно было объяснять. Она знала Артёма пятнадцать лет и давно перестала удивляться.
Телефон зазвонил через полчаса. На экране: «Муж».
Галина смотрела на вибрирующий телефон и не брала трубку. Он позвонил снова. Потом написал сообщение: «Ты серьёзно? Перезвони. Давай обсудим как взрослые люди».
Как взрослые люди. Галина усмехнулась. Артём всегда так говорил, когда хотел, чтобы она согласилась с ним. «Давай обсудим как взрослые» означало «давай ты сделаешь по-моему, но с ощущением, что мы приняли решение вместе».
Она набрала ответ: «Я взрослая. Поэтому еду к маме. Готовь жюльен сам, грибы в холодильнике, на нижней полке».
Отправила. Выключила звук.
За окном мелькали подмосковные дачи, заборы из профлиста, яблони в белом цвету. Май пах черёмухой и свежей землёй. Галина прижалась лбом к стеклу и вспомнила, как мама учила её делать жюльен. Ей было шестнадцать, они стояли на кухне в калужской квартире, и Зинаида Павловна говорила: «Главное, Галочка, не жалей сливок. Жюльен без сливок это просто грибы в горшочке, а грибы в горшочке это не праздник».
Мама всегда говорила про еду так, будто это философия. «Суп без души, это вода с овощами». «Пирог надо месить с хорошим настроением, а то тесто обидится». Галина улыбнулась. Потом вытерла глаза рукавом куртки.
В больницу её пустили не сразу. Реанимация, строгий режим, посещения по графику. Люда ждала в коридоре на пластиковом стуле, с бумажным стаканчиком кофе из автомата. Кофе давно остыл, но Люда всё равно держала стакан обеими руками, как будто грелась.
«Врач выйдет в три. Сказал, состояние стабильно тяжёлое».
Стабильно тяжёлое. Какое страшное словосочетание. Стабильно, не хуже. Тяжёлое, не лучше. Вот так и висишь между небом и землёй, пока кто-то в белом халате решает, в какую сторону качнутся весы.
Галина села рядом с сестрой. Обняла её. Люда пахла детским стиральным порошком и немного потом, видимо, бежала сюда из дома, не переодеваясь. На ней были домашние штаны с мишками и футболка с надписью «Мама может всё». Ирония была жестокой.
«Мальчишки где?»
«У соседки Тамары Ивановны. Она забрала их из школы, покормит. Кирилл уже всё понимает, молчит. Матвейка спрашивает, когда бабуля вернётся».
Галина сжала зубы. Матвейка, семь лет, рыжий, с щербинкой между передними зубами. Мамин любимчик, хотя Зинаида Павловна никогда бы в этом не призналась. Но все видели, как она светилась, когда Матвей приходил к ней после школы и рассказывал, что сегодня на обед давали «макароны с сосисками, бабуль, прям как ты делаешь, только хуже».
Врач вышел в пять минут четвёртого. Молодой, лет тридцати пяти, с усталыми глазами и ручкой, торчащей из нагрудного кармана. Говорил быстро, по делу.
«Зинаида Павловна, ишемический инсульт в бассейне левой средней мозговой артерии. Тромболизис провели вовремя, это хорошо. Прогноз осторожный. Речь пострадала, правая рука и нога пока не двигаются. Но ей шестьдесят восемь, не восемьдесят, сердце крепкое, давление мы стабилизировали. Посмотрим динамику в ближайшие трое суток».
«Можно к ней?»
«Завтра. Сегодня она спит, лучше не тревожить. Приходите к десяти утра, пустим на пятнадцать минут».
Люда кивнула. Галина тоже. Они вышли из больницы на улицу, и майское солнце ударило в глаза так, что обе зажмурились. Странно: внутри, в коридоре с голубыми стенами и запахом хлорки, казалось, что на улице ночь. А тут, солнце, птицы, ветер, и мир живёт своей жизнью, будто ничего не случилось.
«Поехали ко мне», сказала Люда. «Переночуешь. Мальчишки обрадуются».
Квартира Люды пахла жареной картошкой. Тамара Ивановна, соседка, грузная женщина шестидесяти двух лет с добрыми глазами и громким голосом, накормила мальчиков и осталась ждать Люду.
«Как Зинаида?» спросила она с порога.
«Стабильно. Завтра пустят».
«Ох, горе-то. Я ей утром ещё рассаду помидоров отдала, она бодрая была, смеялась. А к обеду, говорят, прямо на грядке и упала».
На грядке. Мама упала на грядке, среди своих огурцов и помидоров, на той самой земле, которую она каждую весну перекапывала, удобряла и разговаривала с ней, как с живым существом. «Земля ласку любит, Галочка. Ты ей доброе слово скажи, она тебе урожай даст».
Кирилл вышел из комнаты. Высокий для двенадцати лет, худой, с Людиными тёмными глазами и отцовским упрямым подбородком. Посмотрел на Галину, сказал тихо:
«Привет, тёть Галь. Бабушка поправится?»
«Поправится, Кирюш. точно».
Он кивнул и ушёл обратно. Не поверил, наверное. В двенадцать лет уже не верят на слово, но ещё надеются, что взрослые не врут.
Матвейка выбежал из кухни с куском хлеба в руке.
«Тётя Галя! А ты бабуле передашь от меня рисунок? Я нарисовал её кота Барсика, только он получился немножко зелёный, потому что оранжевый карандаш сломался!»
Галина присела на корточки и взяла рисунок. Зелёный кот с огромными глазами сидел на чём-то, что, видимо, должно было изображать парник. Рядом корявыми буквами: «Бабуля, выздоравливай! Барсик скучает и я тоже».
Она прижала рисунок к груди. Горло перехватило.
Вечером, когда мальчики уснули, Люда достала из шкафа бутылку вина. Дешёвого, из «Пятёрочки», полусладкого. Разлила по кружкам, потому что бокалы разбил Матвейка на прошлой неделе, играя в футбол на кухне.
«Артём звонил?»
«Четыре раза. Я не беру трубку».
Люда отпила из кружки. Помолчала.
«Галь, я тебе никогда этого не говорила. Но когда Олег уходил, знаешь, что мне больше всего запомнилось? Не сам факт. Не его слова. А то, что мама приехала через два часа. Без звонка. Просто открыла дверь своим ключом, вошла и сказала: „Людочка, я сварила борщ. Поешь". Не „как ты?", не „что случилось?". Борщ. И я поела. И мне стало легче. Потому что борщ, это кто-то о тебе думает. Что ты не одна».
Галина слушала и чувствовала, как внутри что-то горячее поднимается от живота к горлу. Не слёзы. Злость. На себя. На то, что она последние два года приезжала к маме раз в два-три месяца. На то, что всегда находила причину: работа, Артём, усталость, ремонт. На то, что мама ни разу не упрекнула, только ставила улыбающиеся смайлики и писала: «Ну конечно, доченька, в другой раз».
«Люд, я плохая дочь».
«Ты не плохая. Ты замужняя».
Сказала она это без злости. Просто как факт. И Галина поняла, что Люда права. Четырнадцать лет она была сначала женой Артёма, потом флористом, потом хозяйкой квартиры на Бутырской, и только где-то на пятом месте, дочерью Зинаиды Павловны.
Телефон снова завибрировал. Сообщение от Артёма: «Ковальчуки уехали. Ужин прошёл нормально. Элла спрашивала, где ты. Я сказал, что ты заболела. Когда вернёшься?»
Заболела. Не «уехала к маме в реанимацию», а «заболела». Потому что правда была бы неудобной. Правда означала бы, что жена выбрала мать, а не деловой ужин. А это, по логике Артёма, выглядело бы несолидно.
Галина написала: «Не знаю, когда вернусь. Кольцо на полке».
Отправила и выключила телефон.
Утром они пришли в больницу к десяти. Галина несла пакет с маминой ночной рубашкой, голубой, с васильками. Люда несла термос с бульоном, хотя врач сказал, что есть маме пока нельзя. Но Люда всё равно сварила, потому что стоять без дела и ждать было невыносимо.
Реанимация пахла так, как пахнут все реанимации: антисептиком, чистым бельём и чем-то неуловимо тревожным. Мама лежала на кровати у окна. Маленькая, худая, с закрытыми глазами. Левая рука лежала поверх одеяла, правая, неподвижно вдоль тела. На указательном пальце мигал датчик пульсоксиметра, рядом пищал монитор.
Галина подошла, взяла маму за левую руку. Рука была тёплая. Живая. С мозолью на ладони от садовой лопатки и коротко стриженными ногтями, потому что Зинаида Павловна считала длинные ногти «барской блажью».
«Мам, это я. Галя».
Мама открыла глаза. Мутные, но живые. Узнала. Попыталась улыбнуться, но получилось только левой стороной лица. Правая не слушалась.
«Га... Га...»
«Тише, мам, не говори. Я здесь. Люда здесь. Мы никуда не уедем».
Зинаида Павловна моргнула. По левой щеке скатилась слеза. Одна. Она подняла левую руку и дотронулась до Галиного лица, как делала в детстве, когда Галя приходила из школы с разбитой коленкой. Просто касалась щеки ладонью. Не гладила, не вытирала слёзы. Просто держала руку, и от этого становилось лучше.
Пятнадцать минут пролетели как одна. Медсестра, строгая женщина с короткой стрижкой, заглянула и постучала по часам. Пора.
«Мам, я завтра приду. И послезавтра. Каждый день буду приходить, пока тебя не переведут в палату. А потом заберу к себе на реабилитацию. Или к Люде. Разберёмся. Главное, ты поправляйся».
Мама снова моргнула. Сжала Галину руку. Слабо, одними пальцами, но Галина почувствовала.
В коридоре Люда прислонилась к стене и закрыла глаза.
«Она нас узнала».
«Узнала».
«Мозг работает. Это хорошо, Галь. Это очень хорошо».
Они сели на те же пластиковые стулья. Люда открыла термос, налила бульон в крышку и протянула Галине.
«Пей. Ты с утра не ела».
Бульон был куриный, с укропом. Как мамин. Люда варила его по маминому рецепту: с целой луковицей, которую потом вытаскивала, и с двумя лавровыми листами, не больше и не меньше.
Галина пила бульон в больничном коридоре, и вдруг она поняла, что не вернётся домой к Артёму ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Не потому, что обиделась. Не потому, что хотела наказать. А потому, что впервые за четырнадцать лет она почувствовала, где её настоящее место.
Артём позвонил на третий день. Голос был другим. Не командным, не раздражённым. Тихим.
«Галь, как мама?»
«Перевели в палату. Начала говорить отдельные слова. Правая рука пока не двигается, но врач говорит, шансы есть».
«Это хорошо. Слушай... Я тут подумал...»
Пауза. Артём не умел извиняться. За четырнадцать лет Галина слышала от него «прости» ровно два раза. Первый, когда он забыл про годовщину свадьбы. Второй, когда случайно выбросил её любимую кружку с надписью «Лучший флорист».
«Я был неправ. Не надо было так говорить про больницу. Про копейки тоже не надо было. Ковальчуки... ладно, чёрт с ними. Борис Михайлович и без ужина дал контракт, мы вчера подписали».
«Хорошо, Артём. Я рада за контракт».
«Ты когда вернёшься?»
«Не знаю. Маме нужна реабилитация. Это месяцы, не дни. Я хочу быть рядом».
Снова пауза. Длинная.
«А как же мы?»
Галина посмотрела в окно палаты. Мама спала. Люда сидела рядом и читала вслух газету, хотя мама, скорее всего, не слышала. Но Люда читала, потому что тишина в больничной палате давит сильнее любого шума.
«Артём, ты сказал мне не ехать к маме в реанимацию, потому что у нас гости. Ты сказал „к своей маме". Как будто она чужая. Как будто это каприз, а не инсульт. Я не знаю, что с нами. Правда не знаю. Но сейчас я здесь. И здесь останусь столько, сколько нужно».
Он молчал. Потом сказал:
«Ладно. Я... ладно. Позвони, если что-то нужно».
И повесил трубку.
Прошла неделя. Зинаида Павловна начала произносить короткие фразы. Путала слова, называла ложку «лопаткой», а окно «дверью», но всё время речь становилась чётче. Правая рука по-прежнему висела плетью, но пальцы начали чуть-чуть шевелиться. Физиотерапевт, энергичная женщина по имени Раиса, приходила дважды в день и заставляла маму сжимать резиновый мячик.
«Зинаида Павловна, давайте ещё пять раз! Вы же учительница, вы умеете считать до пяти!»
Мама смотрела на Раису с выражением, которое Галина хорошо знала. Так она смотрела на учеников, которые пытались ей объяснить, почему не сделали домашку. С терпеливым скептицизмом.
«Я... у-ме-ю... до ста», выговорила Зинаида Павловна.
Раиса расхохоталась. Люда заплакала. Галина засмеялась и заплакала одновременно.
К концу второй недели мама уже сидела в кровати, ела бульон (Людин, из термоса, а не больничный) и командовала медсёстрами. Характер учительницы начальных классов никакой инсульт не мог сломать.
«Галочка, ты почему бледная? Ты ешь нормально? Люда, корми сестру! И мальчиков приведите, я соскучилась. Матвейка мне обещал рисунок кота!»
Галина достала из сумки рисунок. Зелёный Барсик с огромными глазами. Мама взяла его левой рукой, долго смотрела и сказала:
«Похож. Только Барсик... ры-жий».
«Мам, оранжевый карандаш сломался».
«Ну и ладно. Зелёный кот, это тоже красиво. Повесь на стену, вон туда».
Галина приклеила рисунок скотчем к стене кровати. Мама смотрела на зелёного кота и улыбалась. Обеими сторонами лица. Впервые за две недели.
Артём приехал в Калугу на восемнадцатый день. Без предупреждения. Галина вышла из больницы и увидела его машину, серебристый «Тигуан», припаркованный криво у входа. Артём стоял рядом, держал в руках пакет из «Азбуки вкуса» и выглядел непривычно растерянным.
«Привёз фрукты. И вот это...»
Он протянул ей маленькую коробочку. Внутри лежало обручальное кольцо. Не старое, которое Галина оставила на полке. Новое. Тоньше, изящнее, с крошечным камушком.
«Артём...»
«Подожди. Дай скажу. Я три недели жил один. Сам готовил. Сам стирал. Сам ложился в пустую кровать. И знаешь, что я понял?»
Она ждала.
«Я понял, что жюльен без тебя, это просто грибы в горшочке».
Галина моргнула. Посмотрела на него. Он стоял, большой, нелепый, с пакетом фруктов и коробочкой в руках, и на его лице было выражение, которого она не видела четырнадцать лет. Страх. Настоящий, голый страх потерять.
«Откуда ты знаешь про жюльен?»
«Позвонил твоей маме. Вчера. Люда дала телефон палаты. Зинаида Павловна сказала мне много интересного. Минут сорок говорила. Для человека после инсульта она удивительно красноречива, когда злится».
Галина представила эту картину: мама, полулёжа в больничной кровати, отчитывает Артёма по телефону. Как нерадивого ученика, забывшего тетрадь.
«И что она сказала?»
«Что я... как это... „бесчувственный чурбан с тендером вместо сердца". Дословно. А потом добавила: „Но если Галочка тебя любит, видно, в тебе что-то есть. Ищи это что-то и не теряй"».
Галина молчала. Ветер трепал ей волосы, и солнце слепило глаза, и пахло больничным двором: сиренью и хлоркой одновременно.
«Я не знаю, Артём. Я правда не знаю. Кольцо красивое. Но кольцо, это не ответ».
«А что ответ?»
«Время. Мама. Реабилитация. Я остаюсь здесь ещё минимум на месяц. Если ты готов ждать и приезжать не с кольцом, а с руками, чтобы помочь, тогда поговорим».
Он поставил пакет с фруктами на капот. Засунул коробочку в карман. Посмотрел на здание больницы.
«Что нужно делать?»
«Зайди к маме. Она тебя ждёт. Сказала Люде, что хочет посмотреть ему в глаза и решить, стоит ли дочери с ним жить дальше».
Артём побледнел. Галина впервые за три недели улыбнулась по-настоящему.
Он зашёл. Пробыл у мамы час вместо разрешённых пятнадцати минут, и медсестра не посмела его выгнать, потому что Зинаида Павловна посмотрела на неё своим учительским взглядом и сказала: «Девочка, мы ещё не закончили».
Что именно мама говорила Артёму, Галина не знала. Он вышел из палаты тихий, с красными ушами и странным выражением лица. Не подавленным. Скорее, задумчивым. Как будто ему впервые в жизни объяснили что-то, что он должен был понять давно.
«Ну как?» спросила Галина.
«Твоя мама, удивительный человек. Она мне рассказала, как твой отец однажды не пустил её к подруге в больницу. В семьдесят восьмом году. Подруга потом умерла, и твоя мама не простила себе этого сорок семь лет».
Галина не знала этой истории. Мама никогда не рассказывала.
«И она сказала: „Артём, я вам эту историю рассказываю не для того, чтобы вы почувствовали вину. А для того, чтобы вы поняли: некоторые вещи нельзя отложить на субботу"».
Он замолчал. Потом добавил:
«Я переночую в гостинице. Завтра привезу мальчикам Люды конструктор, Кирилл просил. И... Галь... я хочу помочь. Скажи, что нужно».
Нужно было многое. Найти реабилитационный центр. Договориться с логопедом. Купить ходунки, потому что мама через неделю начнёт вставать. Оплатить платную палату, потому что в общей было шесть коек и храпящая соседка, от которой Зинаида Павловна впадала в тихую ярость.
Артём остался на пять дней. Он ездил по Калуге на своём «Тигуане», звонил, договаривался, платил. Привёз Кириллу конструктор «Лего» за три тысячи, а Матвейке, набор карандашей. Шестьдесят четыре цвета, включая оранжевый.
«Чтобы Барсик в следующий раз был правильного цвета», сказал он Матвейке, и тот обнял его так крепко, что Артём растерялся и неловко похлопал мальчика по спине.
Люда смотрела на всё это с выражением осторожного удивления. Как человек, который нашёл в кармане старой куртки купюру и не верит, что она настоящая.
Перед отъездом Артём подошёл к Галине. Они стояли у подъезда Людиного дома, и вечернее солнце красило стены в розовый.
«Я буду приезжать каждые выходные. И кольцо... оно у меня в кармане. Когда будешь готова, скажи».
Галина кивнула. Не сказала «да». Не сказала «нет». Просто кивнула. Потому что некоторые ответы нельзя давать сразу. Их нужно выносить, как тесто. Дать подняться. Подождать. И только потом решить, получится из этого пирог или нет.
Артём уехал. Галина поднялась на третий этаж, вошла в квартиру, где Матвейка рисовал рыжего кота оранжевым карандашом, а Кирилл молча собирал конструктор. Люда на кухне варила бульон. Куриный, с укропом, с целой луковицей и двумя лавровыми листами.
Как мамин.
Завтра утром Галина снова пойдёт в больницу. Возьмёт маму за руку. Покажет новый рисунок, на этот раз с правильным котом. И мама скажет: «Вот. Теперь похож». И улыбнётся обеими сторонами лица.
А кольцо подождёт.
Рекомендуем почитать