все главы здесь
Глава 103
Степан впервые переступил порог хаты, где лежали дети — Настенька и Тихон. Его дети — как он думал.
Он вошел в светлицу, и сердце его сжалось от волнения. Он остановился, не решаясь шагнуть ближе, будто боялся нарушить что-то тонкое, хрупкое, что только что открывалось перед ним.
Сердце словно остановилось, а потом забилось с такой силой, что казалось, может разорвать грудь. Он опустился на колени около кровати, глаза его следили за каждым движением малышей, он вглядывался в их лица, словно боялся упустить хоть одну черточку, и каждый миг казался чудом.
Степан медленно протянул руку к малышам, не решаясь тронуть их сразу. В груди разлилось благоговение, такое глубокое, что дыхание сбивалось.
Настенька — совсем маленькая и беззащитная — тихо кряхтела, а Тихон спал. Понимание того, что вот они — его сынишка и доченька, сводило его с ума.
Он коснулся волосиков Настеньки, и слезы вдруг сами потекли по щекам. «Мои…», — шептал он про себя, хотя на самом деле еще не знал всей правды.
Каждое дыхание, каждое движение этих малышей казалось ему чудом, любовь к ребятам мощной волной ворвалась в его сердце, и Степан понял, что именно сейчас он стал отцом. Не тогда, когда раскрасневшаяся Настя прибежала с известием. Тогда он ничего не понял, и лишь поблагодарил Бога за то, что все кончилось. А именно сейчас, когда он увидел малюток и смог к ним прикоснуться.
Девчушка была такой маленькой и такой слабенькой, что сердце Степы замирало от страха — как же она выживет? Тем более рядом лежал сынок Тишка, и он был почти в два раза больше. Хотя Тихон, может, и не больше, а вот Аксиньина Глаша точно была раза в два крупнее их обоих вместе взятых. Этот контраст пугал Степу. Глаша была щекастая, розовая, она спала рядом, причмокивая во сне.
Теперь глаза его блуждали по лицам Настеньки и Тихона, он пытался понять, на кого они похожи, ловил мельчайшие черточки, изгибы губ, форму носа, цвет кожи.
И вдруг его охватило странное и ясное чувство — оба ребятенка были как отражение Кати, его любимой жены. Настенька, чуть белее брата, Тихона, приоткрывшего губки во сне, — и каждый их них отзывался в нем эхом Кати.
Степан замер, глаза его снова наполнились слезами. Сердце сжалось и одновременно наполнилось теплом, которое не знал до этого.
Казалось, что Катя рядом, тихо дышит вместе с детьми, и это чувство одновременно согревало и давило на грудь, оставляя его в полном благоговении перед этой маленькой, доверчивой жизнью, которая теперь была его.
Он почувствовал, как желание защитить, оберегать и любить этих малышей охватило его целиком, так что дыхание сбивалось, а взгляд не мог оторваться от них.
Настенька вдруг закряхтела сильнее, завозилась, губы чуть приоткрылись, и из нее вырвался едва слышный крик, словно маленькая трель тревоги. Тишка, как будто почувствовав сестрину тревогу, подхватил движение — заерзал, закряхтел рядом, будто повторяя ее звук.
Степан замер, растерянный, глаза его метались между детьми. Что делать? Руки сами тянулись, но будто не хватало смелости решиться сразу на обоих. Да что там — даже на одного. Доселе Степа не держал малышей на руках. Сердце сжалось — и страх, и трепет смешались в одно ощущение, которое почти давило на грудь.
И вдруг тихо, но твердо сзади прозвучал голос бабки Лукерьи:
— Ну чевой ты? — спросила она, войдя в светлицу и остановившись на пороге. — Бери у руки, качай да приговаривай молитвы, какие знашь.
— Как же?.. — выдавил Степан, не веря себе. — Бабка Лукерья! Как же сразу обоих-то?
Бабка кивнула, глаза полные твердости, добра и спокойствия:
— А то как жа? Не бросишь же одново! Чай обоя хочуть… — Лукерья хотела сказать «к батьке», но осеклась.
Она сразу приняла решение о своем молчании, но и лгать Степе открыто она не хотела. А потому повторила твердо:
— Чай обоя на руки просють. Бери сперва малую, а уж потома и Тишку.
Степан глубоко вздохнул, словно перенес тяжесть целого мира на свои плечи. Осторожно наклонился, взял Настеньку, прижал к груди, удивившись тому, какая же она легкая, просто невесомая, чувствуя ее дыхание, теплоту, слабые, но частые удары маленького сердца.
Затем с той же трепетной осторожностью подхватил Тишку. И сразу почувствовал: теперь оба — под его защитой, и от этого тревога растворилась в странном, тихом восторге, когда любовь и ответственность слились в одно целое.
На его руках дети вдруг сразу успокоились, а Настенька даже открыла глазки и посмотрела на Степана так, будто проникла прямо в его душу. Потом она смешно сморщила носик, насупилась и снова заплакала, уже требовательно.
— Дай-ка их мене, — попросила бабка. — А ты ступай к Гале. Пущай придеть. Аксинье отдыхать надоть, а то молока совсема не будеть.
Степан острожно передал детей и уже кинулся было бежать вон из хаты, да бабка его вдруг остановила:
— Степка, я от чевой думаю. Надобно Аксинье у деда ложитьси на ночь с Глашкой, да хоть чутка отдыхать. Лучша пущай туды-сюды пошастаеть. Не дело енто: усю ночь она не спамши севодни. Шутка ли? Троих кормить надоть.
Степа кивнул. Понял, мол, и согласен.
— А ты сюды на ночь. Ты мужик справнай, ты Насте ночью подсоблять будешь. А спать тада, када дети спять. Понямши?
— А то как жа! — подтвердил Степан. — А то, мабуть, мамку мою сюды кликнуть?
— Не надо покамест. Самя справимси. Ну ты иди давай! Вишь, не тихомиритси девка. Исть надоть.
Степан опрометью кинулся вон из хаты.
…Так и стали жить по строгому распорядку бабки Лукерьи. Впрочем, Степан не уходил из хаты и днем. Он был с детьми неотлучно так же, как и Настя.
Все бы хорошо было в приюте, коль не кровожадный дух смерти, который чувствовали все, и только нужно было время, чтобы она сделала свое дело.
Кате не становилось ни лучше ни хуже. Временами она приходила в себя, но толку от этого не было. Она никого не узнавала: смотрела бессмысленным пустым взглядом на стены, потолок, потом переводила его на мать, но в нем не появлялась ничего нового, живого, как будто Лиза тоже была бревенчатой стеной.
Лизавета хватала дочь за руку, целовала и упрашивала жить, но Катя была словно уже не здесь.
Время от времени Лиза кидалась в ноги бабке Лукерье с рыданиями:
— Сделай, сделай жа чевой-нибудь.
Бабка легонько отстраняла ее от себя и говорила:
— Либошто ты думашь, што я могу, а не делаю?
Лиза быстро-быстро мотала головой, но уже через минуту снова рыдала и снова просила:
— Подсоби жа ей.
Иногда бабка думала, что может быть лучше было бы не подсоблять вовсе, а просто тихо дождаться конца. А он был неминуем. Уже на третий день после родов Лукерья четко знала — Катерина преставится не сегодня-завтра.
Степан не закатывал истерик и ни о чем не просил бабку. Он будто уже смирился с потерей, которая его ожидала. Всю свою любовь и заботу он направил на малышей. Уже через пару дней он легко управлялся сразу с двумя.
Постоянное пребывание Степана рядом сделало Настю неимоверно счастливой. Они все время были вместе в тесной светлице. Настя, каждую минуту ощущая присутствие и дыхание любимого, была неимоверно счастлива. Она думала так: «Пущай дажеть ничевой не будеть у мене с им. Пущай Катя живеть. Я усю жисть буду енти дни помнить! Как мене хорошо было с им и с робятами!»
Благодарю вас за поддержку моего творчества. возможно, сегодня кому-то будет удобно меня поддержать здесь
Татьяна Алимова