все главы здесь
Глава 102
Аксинья переступила порог хаты Лукерьи, держа на руках Глашку, а рядом Архипка, держась за ее руку, чуть пошатывался, будто все еще плыл в лодке да трясся на телеге. Внутри хата показалась тесной, но в этом уюте было что-то родное, дыхание дома, запахи трав и старого дерева, и мягкая тьма, согревающая своим присутствием.
Аксинья вспомнила свою маму, бабушку, родную хату, и слезы покатились из глаз. Отца она не помнила. Его так же, как и ее мужа, зашибло повалившейся в лесу сосной. Сразу насмерть. Ее мать осталась с пятью детьми, и самой младшей было столько же, сколько сейчас Глашке. Несколько дней от роду.
Когда ее мужа так же прибило, как и отца, Аксинья горестно подумала: «От жисть. Чевой мамке моей перепало — то и мене. Токма бы моей Глашке не такова бы!»
Бабка Лукерья сразу приподняла голову от своего дела, заметила кормилицу и, не вставая, тихо кивнула в знак приветствия. Настя стояла чуть в стороне, но взгляд ее был внимательный, полный доверия и осторожного любопытства.
Лиза же, не выдержав волнения, рухнула на колени перед Аксиньей, слезы выступили, руки дрожали:
— Благодарствую тебе! — дрожащим голосом шептала она. — Што согласиласи.. што приехала… кормить моих унуков…
Аксинья смутилась. Лицо ее стало румяным, она была непривычна к такому, а потому забубнила быстро:
— Чевой ты, тетка, не знай, как тебе кликать. Чевой? Усе ладно будеть. От поглядишь. Усе ладно.
Лукерья прикрикнула на Лизу, и та быстро встала с колен, а бабка протянула руки, и Аксинья поняла, что просит Глашу, и почему-то, удивившись самой себе, передала ребенка.
Бабка бережно взяла сверток, девчушка завозилась.
— Хорошая, справныя девка. Чижолыя. Ну иди, родимыя! Иди туды, у светлицу. К робятам. А я пока твою подержу. Мене зови бабкой Лукерьей.
Первой кормилица взяла Настеньку. После крупной Глаши было очень непривычно держать в руках такую легкую, как птичку, девчушку:
— Ох и малэсенька! — простонала Аксинья. — Ох малэсенька!
Но когда она приложила ее к груди, та, видно, почувствовав тепло и руку, сразу схватила грудь и принялась сосать с такой силой, что Аксинья вскрикнула от удивления и боли, едва сдержав дыхание. Она сцепила зубы, удерживая малышку, а бабка Лукерья, стоя в стороне, пристально смотрела, и на лице ее заиграла тихая удовлетворенная улыбка:
— Как покормишь усех, так иди к Марфе, — сказала Лукерья, махнув рукой, не отрывая глаз от малышей. — Там будешь исть. И как следовать давай-ка: трое робят, да Галя чуть подсобить, а глядеть за ребятами будеть Настя, да… — она вдруг осеклась, будто хотела сказать что-то еще — батя ихний, да потом просто кивнула, передумав называть Степана батей: — Степка будеть ей подсоблять. А ты, токма корми да отдыхай. Уся твоя работа. Понямши?
Аксинья глубоко вздохнула, почувствовав тяжесть и одновременно смысл своего дела, прислонилась к малышу, и Настенька, было остановившись, словно прислушиваясь к бабке, снова начала сосать, уже чуть мягче, но с той же упорной силой.
После того как Аксинья покормила Настеньку, она осторожно подняла Тишку и прислонила к груди его, и мальчонок, так же как и сестра сразу ухватился за сосок и принялся сосать с упорством.
Грудь у дородной Аксиньи была большая, крепкая и полная, такая, которой хватило бы на нескольких малышей сразу. Она почувствовала, как наполняется силой и теплом, как дети, один за другим, находят спасение и надежду в ее руках. По телу пошла незнакомая доселе истома.
Когда же настала очередь своей Глашеньки, Аксинья прислонила и ее, и та, чувствуя родное мамкино тепло, сосала спокойно, будто давно понимала — это ее, и оно никогда никуда не убежит от нее.
Когда все трое ребят были накормлены, Аксинья осторожно уложила их всех на кровать, поправила тряпицы, стараясь, чтобы каждый чувствовал себя в безопасности и уюте.
Настенька, смотря на кормилицу, тихо сказала:
— Иди вон у ту хату, — и указала рукой на хату Митрофана, угол которой было видно в маленькое окошко.
Аксинья кивнула, поняв, что нужно идти. Настенька добавила тихо:
— Не тревожьси, я присмотрю за усеми робятами.
Когда Аксинья вышла, бабка Лукерья подошла к Насте и сказала тихо, но так, что слова прозвучали словно гром зимой: неожиданно и страшно.
— Кровь у Кати не останавливаетси… Плохо дело. Не сильно бежить. Но коль так — ишо ден десяток, и усе.
Настя, не удержавшись, закричала, глаза ее наполнились ужасом:
— Нешто енто конец яе?
Бабка Лукерья, успокаивая и одновременно строго, сказала:
— Катя боретси… держитси… покудава. Будет боротьси, покамест сила в ей есть. Девка молодая, сильныя.
На следующее утро, едва солнце лишь показалось из земли, Степан тихо вошел в хату Лукерьи. Бабка — уже на ногах, а может, и не ложилась, не поднимаясь с места, взглянула на него строго, но с заботой:
— Плохо спали мальцы усю ночь, — сказала она усталым голосом, — Настя с рук малую не спускала, а кормилица возиласи с Тишкой. Яе Глашка тихо спала. Слава Господу нашему.
Лукерья перекрестилась, Степан вслед за ней.
— Ты таперича гляди за робятами, — добавила она, — а Настю и Аксинью отправляй к деду у хату, пущай тама и отдохнуть и поедять, а ты следи, чтоба с усеми робятами ладно усе было.
Степан кивнул, чувствуя ответственность и тревогу, но в груди его уже билась тихая уверенность: сейчас он нужен был здесь, сейчас он был опорой для детей и для тех, кто заботился о них.
Бабка Лукерья тяжело встала и зашла в светлицу, посмотрела на Настю и Аксинью, слегка приподняв брови, и сама приказала:
— Идитя отдыхать чутка к деду Тихону. Да Мишаню с Анфиской гонитя оттэда, чтоба не мешалиси. Пущай на улице играють. День-то вона какой хороший занимаетси.
И правда, день был необычайный. Стоял один из тех октябрьских деньков, когда солнце вдруг открыло всю свою последнюю силу перед зимой, согревая землю и деревья своим мягким, но настойчивым светом, словно желая показать, что жизнь еще полна щедрости и красоты.
Золото берез переливалось на ветвях, багрец осин горел словно огонь на фоне голубого неба, а темная зелень сосен, как смелая рамка, подчеркивала всю пышность и блеск этих красок. Легкий ветер шелестел листвой, и звуки его, смешиваясь с редкими криками лесных птиц, создавали необычайное чувство спокойствия и счастья — того самого, которое приходит внезапно и кажется вечным, если на миг отрешиться от всех тревог и боли.
Настя с Аксиньей, послушав бабку, вышли на двор, и их шаги по мягкой осенней траве казались почти тихими.
А Лукерья осталась у окна, пристально наблюдая за девками, и тихо, чуть себе под нос, сказала:
— Щедрыя осень, покажи нама силу твою… пусть и беда убудеть, а робята да живуть, покамест свет есть на землице родной.
Бабка подошла к кровати Кати, отстранила тихонько Лизу, опустилась на колени, сложила руки и тихо заговорила:
— Господя, Боже мой, Всемогущай, Ты жа видишь беду и страдания, Ты ж слышишь, как плачуть младенцы, как тоскують сердца людей. Услышь мя, слабыю, немощныю, но верующую Тебе. Живи, дитятко, живи, Катя, да девка твоя, да сила Божья с ей. Пущай кровь остановитси, пущай дыхания ровныя, сердце сильноя, а тело да душа возьмутси у лад. Не дай погибнуть, Господи, ни робятам, ни ей, матери ихнай. Дай силы тем, кто с ими рядом, дай терпению, чтоба руки не дрожаля, а сердце не падало. Пущай ангелы Твои стоять у изголовью, пущай вороги-болезня прочь бегуть, а жисть на землю вернетси. Помилуй, Господя, еси Ты живущий, не забирай Катьку, пущай будеть с намя, даруй ей грешной прощению Силой Твоею, милостью Твоею, всемогущай, пущай усе будеть по воле Твоей святой. Аминь.
Лукерья тихо выдохнула, не отводя взгляда от лица Кати, и ладонью погладила ее лоб, словно передавая частичку своей веры, силы и надежды.
Друзья! Сегодняшняя глава, как вы догадались, внеочередная. Это вам компенсация за отсутствие главы Варвары.
поддержать, если возникло желание, можно здесь
Татьяна Алимова