В мае 1917 года кавалерийский офицер царской армии Николай Гумилёв получил назначение на Салоникский фронт и перебрался в Русский экспедиционный корпус в Париже. Неопределенность дальнейшего участия России в войне затормозила его в Европе. Некоторое время Гумилев жил там: большей частью в Париже, иногда – в Лондоне. В европейских столицах он, естественно, завел некоторые знакомства.
В письме от 14 июня 1917 года, например, встречу с ним описывал Олдос Хаксли: «Я встречался с Гумилёвым, знаменитым русским поэтом (о котором я, правда, ничего раньше не слышал, — но все же!), и редактором газеты "Аполлон". С большим трудом мы беседовали по-французски: он говорит на этом языке с запинками, а я всегда начинаю заикаться и делаю чудовищные ошибки. Тем не менее Гумилёв показался мне весьма интересным и приятным человеком».
Но лучшее описание (и самое известное) Гумилеву, конечно, дал Честертон, назвавший Г. «каким-то русским»: «В его речах было качество, присущее его нации, — качество, которое многие пытались определить и которое, попросту говоря, состоит в том, что русские обладают всеми возможными человеческими талантами, кроме здравого смысла. Он был аристократом, землевладельцем, офицером одного из блестящих полков царской армии — человеком, принадлежавшим во всех отношениях к старому режиму. Но было в нем и нечто такое, без чего нельзя стать большевиком, — нечто, что я замечал во всех русских, каких мне приходилось встречать. Скажу только, что, когда он вышел в дверь, мне показалось, что он вполне мог бы удалиться и через окно. Он не коммунист, но утопист, причем утопия его намного безумнее любого коммунизма. Его практическое предложение состояло в том, что только поэтов следует допускать к управлению миром. Он торжественно объявил нам, что и сам он поэт. Я был польщен его любезностью, когда он назначил меня, как собрата-поэта, абсолютным и самодержавным правителем Англии. Подобным образом Д'Аннунцио был возведен на итальянский, а Анатоль Франс — на французский престол. <…> он уверен в том, что, если политикой будут заниматься поэты или, по крайней мере, писатели, они никогда не допустят ошибок и всегда смогут найти между собой общий язык. <…> Великий план создания всемирного правительства продолжал разворачиваться. В подобные минуты человека всегда посещает мысль возможной смерти, и многое уже написано о том, в каких именно обстоятельствах — идеальных или, наоборот, иронических — нас может настигнуть смерть. Однако мне трудно вообразить более удивительные обстоятельства собственной смерти, чем эту сцену в большом доме в Мейфэре, когда я слушал безумного русского, предлагавшего мне английскую корону».
Гумилев был последовательным сторонником идеи власти поэтов и слова вообще. Он писал в «Оде Д'Аннунцио»: «Судьба Италии — в судьбе ее торжественных поэтов». На филфаке мы учили наизусть: «Солнце останавливали словом, / Словом разрушали города». Маленький Коля Гумилев выходил во двор и велел грозе перестать — и гроза переставала.
Завтра у Николая Степановича день рождения. Когда-то он был моим любимым поэтом. Из написанного о нем больше всего я люблю, пожалуй, коротенькие строчки Георгия Иванова, пересказанные Ириной Одоевцевой в посвященном Жоржу стихотворении: «Он с улыбкой сказал: – Гумилёва Вы бы вряд ли заставили ждать». Бывая в Летнем саду, где у Иванова и Одоевцевой и состоялось то первое свидание, когда он прождал ее четыре часа, я всегда об этом стихотворении думаю. Видя вдалеке Исаакий: «Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить». В Зимнем дворце: «Я бельгийский ему подарил пистолет и портрет моего государя».
Но, наверное, любимой историей самого Гумилева о себе была бы следующая. Иванов и Адамович постоянно бывали у Гумилева в гостях — и изрядно раздражали Ахматову. Маленький Лев Гумилев радостно встречал их: «Как живете, дураки?»