— Я ухожу к ней, Лена. Собираю вещи и прямо сегодня ухожу.
Эти слова повисли в воздухе кухни, где еще пахло утренним кофе и его сигаретами. Елена замерла с кружкой в руке — той самой, с дурацкой надписью «Лучшему мужу на свете», которую она купила на их третью годовщину в переходе метро. Тогда они смеялись. Сейчас кружка казалась издевательством.
Она медленно поставила её на стол. Фарфор звякнул о деревянную поверхность, и этот звук показался ей неестественно громким в наступившей тишине.
— Что? — переспросила Елена, хотя отлично всё расслышала. Голос прозвучал чужим, будто принадлежал не ей, а кому-то со стороны. — Что ты сказал, Андрей?
Он стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на серое небо промышленного города. Их город назывался Зареченск. Тридцать лет назад здесь строили заводы, сейчас дымили только трубы ТЭЦ да гнил в тине местный пруд. Елена ненавидела этот город, но после девяти лет брака он стал её тюрьмой. Добровольной. По любви.
— Ты слышала, — ответил Андрей, не оборачиваясь. — Не заставляй меня повторять.
Она вдруг обратила внимание, как он одет. Новые джинсы, которые она не покупала. Свитер с чужой этикеткой. Волосы уложены гелем — он никогда не пользовался гелем. И пахло от него не домашним борщом и стиральным порошком, а чем-то сладким, цветочным. Женским.
— К ней? — Елена встала из-за стола. Ноги стали ватными. — К кому «к ней», Андрей? Кто она?
Он наконец повернулся. Лицо его было чужим — красивое, с правильными чертами, но абсолютно пустое. Словно кто-то вынул из него душу и вместо неё вставил программу с заученными фразами. Глаза серые, усталые, под ними синие полукружья. Но решимость — железная. Елена не видела в нем такой решимости даже когда он защищал диплом.
— Её зовут Света, — сказал он буднично, как о новой сотруднице. — Мы вместе уже полгода. Я люблю её.
Полгода. Полгода он врал ей. Полгода они завтракали вместе, смотрели сериалы, обсуждали ремонт в ванной, а он каждое утро уходил на работу, чтобы целовать другую. Елена почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она оперлась о спинку стула. Дерево впилось в ладонь.
— Ты… — голос сорвался. — Ты издеваешься? Какая Света? У нас дочь! У нас Алиса, Андрей! Ей семь лет! Ты как себе представляешь?
— Алиса останется с тобой, — спокойно ответил он. — Я буду приезжать, платить алименты. Всё цивилизованно.
— Цивилизованно?! — Елена почувствовала, как внутри поднимается горячая волна. Она не хотела кричать, но голос сорвался на фальцет. — Ты бросаешь семью после девяти лет и называешь это «цивилизованно»?! Ты с ума сошёл?!
— Не надо истерики, Лен.
— Истерики? Я тебе покажу истерику!
Она схватила первую попавшуюся вещь — им оказалась та самая кружка — и швырнула в стену. Керамика разлетелась осколками. Андрей даже не вздрогнул. Только скривился, будто наблюдал за неразумным ребенком.
— Вещи не помогут, — сказал он ледяным тоном. — Решение принято. Я съезжаю сегодня.
Елена смотрела на него и не узнавала. Где тот мужчина, который дарил ей полевые цветы каждое лето? Кто плакал на родах, когда Алису вытащили из неё синюю и не дышащую? Кто по ночам шептал: «Ты моя жизнь, Ленка, без тебя я никто»? Где он? Неужели его не существовало никогда?
— Кто она? — прошептала Елена, опускаясь на стул. Слёзы уже катились по щекам, но она их не замечала. — Откуда она взялась?
— С работы. Из бухгалтерии. Тебе не нужно знать подробностей.
— Из бухгалтерии? — горько усмехнулась Елена. — Ты променял нас на бухгалтершу? На тётку, которая цифры считает?
— Не смей её оскорблять, — в голосе Андрея впервые прорезалась сталь. — Она лучше тебя. Она меня понимает.
— Понимает? — Елена вскочила. Слёзы уже не катились — они лились градом, размазывая тушь по щекам. — А кто понимал тебя, когда ты без работы сидел полгода? Я! Кто твою мать из больницы выхаживала, пока ты в командировках пропадал? Я! Кто ночами не спала с Алисой, когда у неё температура под сорок? Тоже я! А эта твоя Света где была? Дырку в бюджете считала?!
— Хватит! — рявкнул Андрей, и Елена замолчала. Так она замолкала всегда, когда он повышал голос. Выученный рефлекс. — Ты хорошая жена, Лена. Я не спорю. Но я тебя больше не люблю. Давно не люблю. И ты это знаешь.
Давно не люблю.
Эти слова ударили сильнее, чем новость о Свете. Потому что в них была правда. Елена действительно знала. Знаки были: холод в постели, раздражение по пустякам, его вечные задержки на работе. Она не хотела видеть. Закрывала глаза. Думала — само пройдёт, как песок в часах, пересыплется и успокоится.
— Алиса… — только и смогла выдохнуть она. — Что мы скажем Алисе?
— Скажем правду. Папа и мама больше не будут жить вместе, но они любят её.
— Ты её любишь? — Елена посмотрела ему в глаза. — Правда любишь? Потому что если любишь — ты не уйдёшь. Ты не бросишь её.
Андрей промолчал. И это молчание было страшнее любых слов.
Он прошёл в спальню, открыл шкаф и начал бросать вещи в спортивную сумку. Елена стояла в дверях и смотрела. Он брал рубашки — те, которые она гладила по вечерам. Брюки — которые она чистила от кошачьей шерсти. Носок у него всегда терялись, и она смеялась: «Андрей, где твои носки? А они, милый, в стиральной машине сбежали». Теперь чужие руки будут искать его носки. Чужие руки будут гладить его рубашки.
— Ты даже не борешься, — прошептала она. — Даже не пытаешься объяснить. Просто собираешь вещи, как на вокзал.
— Нечего объяснять, — бросил он, не оборачиваясь. — Всё уже сказано.
— Ничего ты не сказал! Ты пришёл и вынес вердикт. Как судья, который даже не смотрит на подсудимого. А где наши девять лет, Андрей? Где обещания? Где «пока смерть не разлучит нас»?
— Не надо пафоса, Лен.
— Пафоса?! — она схватила его за рукав. — Это не пафос! Это моя жизнь! И твоя жизнь! И Алискина! Ты её разбиваешь на куски, как ту кружку. А потом кто склеивать будет? Мне?
Он резко вырвал руку. Её пальцы скользнули по ткани и повисли в воздухе.
— Хватит меня трогать, — сказал он с отвращением. С настоящим отвращением. Будто она была прокажённой. — Ты меня бесишь своей беспомощностью. Вечно ноешь, вечно жалуешься. Света не такая. Она сильная.
— Сильная? — Елена отшатнулась. — Значит, я слабая? Я, которая родила тебе ребёнка в тайге, потому что ты хотел на Новый год в Хибины и я поехала, хотя у меня был токсикоз? Я, которая твою мать от инфаркта откачала, когда у неё давление за двести? Я, слабая?
— Ты всегда выставляешь себя героиней, — Андрей застегнул сумку. — Вечно: «Я для тебя, я ради тебя, я всё на себе тащу». А кто просил? Кто тебя заставлял рожать в Хибинах? Сама захотела.
Елена не могла поверить своим ушам. Это говорил тот самый мужчина, который тогда, в горах, целовал её руки и плакал: «Ленка, прости, дурак, зачем я тебя сюда притащил, если ты плохо себя чувствуешь?» Теперь он говорил «сама захотела».
— Ты чудовище, — прошептала она. — Ты настоящее чудовище.
— Возможно, — пожал он плечами. — Но я ухожу. Не пытайся меня вернуть. Не пиши, не звони. Я сам свяжусь, когда решу вопросы с Алисой.
Он взял сумку и пошёл к выходу. Елена бросилась за ним, схватила за плечо. Он оттолкнул её — не сильно, но достаточно, чтобы она споткнулась о коврик и упала на пол. Ударилась коленом об угол тумбочки. Боль обожгла.
— Андрей! — закричала она. — Ты меня ударил!
— Я тебя не ударил, — он даже не обернулся. — Ты сама упала. Вечно ты падаешь. Вечно ты жертва.
Дверь хлопнула. Гулко, как выстрел. Сначала Елена слышала его шаги по лестнице — быстрые, уверенные. Потом хлопнула входная дверь подъезда. Потом завелся двигатель его «Логана». Потом — тишина.
Она сидела на полу в прихожей. Колено саднило. Сквозь тонкую ткань домашних штанов проступила кровь. На стене висело зеркало в деревянной рамке, и в нём отражалась она — растрёпанная, с размазанной тушью, в старой футболке с Микки Маусом, которую подарил Андрей на тридцатилетие. Смешная. Жалкая. Ненужная.
Гул холодильника наполнил квартиру. Где-то внизу лаяла собака. Сосед сверху включил перфоратор — как всегда не вовремя. Мир не рухнул. Мир продолжал жить. Только её мир превратился в руины.
Елена не помнила, как добралась до кухни. Снова села на тот же стул. Посмотрела на осколки кружки. Взяла в руку один — на нём уцелела буква «М». «Лучшему мужу». Она сжала осколок, и тот порезал палец. Капнула кровь на стол. Больно. Хорошо. Больно, значит, живая.
— Алиса, — вдруг вспомнила она. — Алиса в школе.
Часы показывали два часа дня. Через час дочку нужно забирать. Как она войдёт в класс? Как посмотрит в глаза учительнице? Как скажет: «Алиса, папа больше не будет с нами жить»? Семь лет. Ребёнку семь лет. Что она понимает о предательстве?
Елена встала, подошла к раковине, открыла кран. Холодная вода полилась на руки. Она смотрела, как вода смешивается с кровью и уходит в слив. Машинально набрала стакан воды, выпила. Горло сжималось, вода не лезла.
— Надо собраться, — сказала она вслух. Голос прозвучал чужим, скрипучим. — Надо забрать Алису. Надо не плакать при ней.
Она умылась, посмотрела в зеркало. Елене было тридцать три. Раньше ей говорили, что она красивая — русые волосы, карие глаза, пухлые губы. Сейчас она видела в зеркале старуху. Синяки под глазами. Бледную кожу. Волосы выбились из пучка и торчали во все стороны.
— Нормально, — пробормотала она. — Всё нормально. Я справлюсь. Я всегда справлялась.
Справлялась она действительно всегда. После школы пошла в медицинский — не поступила, пошла в сестры. Вышла замуж в двадцать четыре. Родила в двадцать шесть. Андрей менял работу пять раз, она работала всегда — сначала в поликлинике, потом в частном кабинете массажистом. Деньги были вечной проблемой, но она никогда не жаловалась. Жаловаться — это слабость. А она не могла позволить себе слабость. У неё была семья.
Теперь семьи нет.
Она оделась — джинсы, свитер, кроссовки. Заплела косу. Положила в сумку влажные салфетки, яблоко, маленькую коробочку сока — Алиса любит. Всё как обычно. Всё как всегда. Только внутри — чёрная дыра.
В школе Елена села на лавочку в холле. Родители других детей переговаривались, смеялись, обсуждали оценки. Ей казалось, что они смотрят на неё. Знают. Догадываются. Вон та мать с рыжими волосами — она точно знает, её муж тоже ушёл к другой, она читала об этом в её глазах.
— Елена Викторовна? — к ней подошла учительница, молодая, в очках. — Вы сегодня какая-то бледная. Не заболели?
— Нет-нет, всё хорошо, — выдавила улыбку Елена. — Работа много. Устала.
— Алиса молодец, — улыбнулась учительница. — Контрольную по математике на пять написала. У неё талант.
— Спасибо.
Алиса вышла из класса с рюкзаком, в котором бренчали пеналы. Увидела маму — и лицо её осветилось. Семь лет. Вся жизнь в этих глазах. Крупные серые глаза, папины. Такая же серьёзная складка над переносицей. Та же привычка хмуриться.
— Мама! — Алиса подбежала, обняла. — А где папа? Он обещал сегодня сходить со мной в парк на качелях!
Елена почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Сжала зубы. Нельзя. Нельзя при ней.
— Папа заболел, Алисочка. Мы сходим в парк в выходные, хорошо?
— Заболел? — девочка нахмурилась. — А чем? А он придёт домой?
— Придёт, конечно, — Елена погладила дочку по голове. — Потом придёт. А пока мы с тобой. Пойдём, я сок купила.
По дороге домой Алиса рассказывала про школу. Про то, как Саша из параллельного класса принёс хомяка и хомяк убежал в вентиляцию. Про то, что на завтра задали выучить стих про осень. Елена кивала, улыбалась, но не слышала ни слова. В голове стучало: «Он ушёл. Он ушёл. Он ушёл».
Дома она накормила дочку макаронами с сыром — любимое блюдо. Помыла посуду. Сделала уроки. Прочитала на ночь сказку. Уложила спать. И только когда дверь в детскую закрылась, села на кухне и позволила себе разрыдаться.
Она плакала тихо, чтобы не разбудить Алису. Слезы текли по щекам, капали на стол, на тот самый стол, за которым они завтракали втроём. Вот здесь сидел Андрей, чай в большой кружке, бутерброд с сыром. Вот здесь Алиса, сок через трубочку, пузырьки. Вот здесь она, Елена, кофе с молоком и улыбка — «Как вам сегодняшний день?»
Теперь нет.
Ночью она не спала. Лежала на кровати, пахнущей им — табаком, потом, дешёвым одеколоном. Обнимала его подушку. Вспоминала. Как познакомились в очереди за билетами в кино. Ей было двадцать два, ему двадцать пять. Он сказал: «Девушка, вы такая красивая, можно вас угостить попкорном?» Глупо. Смешно. Но она согласилась. И понеслось.
Она вспоминала их свадьбу — скромную, в загсе и кафе за углом. Он подарил ей кольцо с маленьким бриллиантом — на копейки, но она плакала от счастья. Вспоминала Алису — как он держал её на руках, как учил ходить, как читал на ночь сказки про колобка. И как всё это превратилось в ничто за один вечер.
— Не плакать, — приказала она себе. — Не плакать. Ты сильная. Ты справишься.
На следующий день она не пошла на работу. Взяла больничный — наврала по телефону про отравление. Алису отвела в школу и вернулась в пустую квартиру. В пустую квартиру, где каждый угол напоминал о нём. Его зубная щётка в стаканчике. Его бритва на полочке. Его тапочки возле кровати.
Она взяла телефон. Набрала его номер. Длинные гудки. Не берёт. Набрала ещё раз. «Абонент недоступен». Заблокировал. Андрей заблокировал её номер. Женщина, с которой он прожил девять лет, мать его дочери, просто заблокирована. Как спам.
Елена швырнула телефон на диван. Тот отскочил и упал на пол. Разбился экран. Паутинка трещин.
— И чёрт с тобой, — прошептала она. — Чёрт с тобой, Андрей.
Но было не всё равно. Было так больно, что хотелось лечь и не вставать. Хотелось забыться, уснуть и не просыпаться. Она понимала, что это слабость. Но ничего не могла с собой поделать.
Она сидела на том самом потертом диване, который они купили пять лет назад в кредит. Серый велюр, пятно от Алисиного сока, продавленные подушки. Она ухаживала за ним, как за членом семьи — чистила, пылесосила, выводила пятна. Теперь это её диван. Её квартира. Её жизнь.
На холодильнике висели фотографии. Их свадьба. Рождение Алисы — розовый комочек, не поймёшь, где носик, где глазки. Отпуск в Сочи — они на набережной, Андрей держит её за талию. Новый год в кругу семьи — она в красном платье, он в дурацком колпаке. Девять лет жизни в квадратных сантиметрах бумаги.
— Зачем? — спросила она у пустой кухни. — Зачем вы это делаете, мужики? Зачем бросаете тех, кто вас любит?
Никто не ответил. Только холодильник загудел громче.
На следующий день, во второй половине, когда Алиса была в школе, раздался звонок в дверь. Елена не ждала гостей. Друзья исчезли вместе с Андреем — общие друзья, как это часто бывает, выбрали его сторону. Она никому не рассказывала о случившемся. Стыдно было. И больно.
Она подошла к двери, глянула в глазок. Сердце ёкнуло — свекровь. Раиса Ильинична стояла на площадке, вся чёрная, с большой кожаной сумкой, и смотрела прямо в глазок, будто знала, что за ней наблюдают.
Елена открыла.
— Здравствуй, дочка, — сказала свекровь низким, грудным голосом. — Ждала? Не ждала. Я знаю. Всё знаю.
Раиса Ильинична выглядела так же, как всегда — и в этом было что-то жуткое. Ей было пятьдесят восемь, но выглядела она старше — смуглая, морщинистая кожа, чёрные глаза без блеска, седые волосы, собранные в тугой пучок на затылке. Серьги-кольца в ушах — массивные, цыганские. От неё пахло пряностями — тмином, кориандром — и табаком. Она курила «Приму» без фильтра, даже когда у неё болело горло.
— Раиса Ильинична, — выдохнула Елена. — Вы знаете?
— Знаю, — свекровь переступила порог, не спрашивая разрешения. — Андрей приезжал ко мне вчера. Вещи забрал. Сказал, что разводится. Дурень. Глаза горят, как у пьяного. Думает — любовь. А это дурь.
Она скинула чёрный платок с плеч и повесила на вешалку. Движения её были медленными, тягучими, как у большой кошки. Елена вдруг заметила, как она худа — рёбра выпирают сквозь чёрную кофту. Но руки сильные. Жёлтые ногти. Крупные перстни на каждом пальце. И татуировка — маленькая точка между указательным и средним пальцем. Цыганский знак. Елена сто раз видела его, но никогда не спрашивала, что он значит.
— Проходите, — сказала она. — Садитесь. Я чай поставлю.
— Не надо чаю, — Раиса Ильинична прошла на кухню, села на тот самый стул, где всегда сидела. Огляделась. — Плакала?
— Немного.
— Много, — поправила свекровь. — Вижу. Глаза красные, нос распух. Горе у тебя, Лена. Большое горе. Я знаю, что такое, когда муж уходит. Меня тоже бросали.
Елена села напротив. Она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которую пришли утешить. Глупо, конечно. Но приятно. Хоть кто-то пришёл. Хоть кто-то не предал.
— Раиса Ильинична, я не знаю, что делать. У нас Алиса. Ей семь лет. Она спрашивает про папу. Я вру, что он заболел. А он… Он с ней.
— С Светкой, — свекровь скривилась, будто съела лимон. — Бухгалтерша. Тридцать лет, не замужем, детей нет. Типа карьеру строила. А теперь на моего сына глаз положила. Приворожила, стерва.
— Приворожила? — переспросила Елена. — Вы думаете, это приворот?
— Я не думаю, я знаю, — голос свекрови стал тише, заговорщицким. — У меня глаз намётан, Лена. Я цыганка. По крови. Моя бабка гадала, привораживала, отвораживала. Всё умела. Я тоже кое-что умею.
Она достала из сумки пачку «Примы», закурила прямо на кухне. Елена никогда не разрешала курить дома, но сейчас промолчала. Синий дым пополз к потолку, обволакивая люстру.
— Вы мне помочь хотите? — спросила Елена.
— Помочь, — Раиса Ильинична выпустила дым через ноздри. — Ты мне как дочь, Леночка. Я тебя десять лет знаю. Ты Андрея берегла, лелеяла, дочку ему родила. А эта… Пришла и всё разрушила. Я такого не потерплю.
Она встала, подошла к Елене и обняла её. Долго, молча, гладя по голове жёсткой ладонью. Елена разрыдалась снова — громко, в голос, как при матери. Уткнулась в кофту свекрови, пахнущую табаком и пряностями, и плакала, пока не кончились силы.
— Т-ш-ш, — шептала Раиса Ильинична. — Всё будет хорошо. Я помогу тебе его вернуть. Слышишь? Вернём.
— Как? — прошептала Елена сквозь слёзы. — Он не берёт трубку. Сказал не звонить. Он ненавидит меня.
— Не ненавидит. Затуманили ему разум. А мы разум прочистим. Есть у меня одно средство.
Она вернулась к сумке — старой, кожаной, потёртой до блеска. Пошарила внутри, звеня ключами и пузырьками. И достала бутылёк из тёмного стекла, с притёртой пробкой. Жидкость внутри была мутной, с каким-то осадком на дне. Цвета болотной воды.
— Что это? — спросила Елена, вглядываясь.
— Это приворот, — тихо сказала свекровь. — Старый цыганский рецепт. Моя бабка его делала. Мать делала. Я делаю. Три капли в горячее блюдо. На ужин лучше. Через неделю он забудет ту стерву. Вернётся ползком. Будет у тебя в ногах валяться.
Елена взяла бутылёк в руки. Стекло было холодным, шершавым. Жидкость переливалась в свете лампы — то зелёная, то коричневая.
— Это законно? — спросила она.
— А ты законы спрашиваешь, когда сердце болит? — усмехнулась Раиса Ильинична. — Думай, Лена. Он твой муж. Отец твоей дочери. Ты хочешь, чтобы он вернулся?
— Хочу, — выдохнула Елена, и поняла, что это правда. Вопреки обиде, вопреки унижению, вопреки всему — она хотела, чтобы он вернулся. Чтобы Алиса не росла без отца. Чтобы она сама не оставалась одна. — Хочу.
— Тогда слушай, — свекровь придвинулась ближе. — Три капли в горячее блюдо. В суп, в борщ, в кашу. Мешать ложкой по часовой стрелке и шептать: «Вернись, вернись, вернись». Он придёт к тебе через три дня — вещи забрать или ещё зачем. Ты его покорми. Обязательно покорми. И смотри — никому не говори. Ни подругам, ни матери, никому. Тайна, Лена. Цыганская тайна.
— А если он не придёт?
— Придёт, — уверенно сказала свекровь. — Я ему позвоню, скажу, что у Алисы температура. Он примчится. Ты его покормишь. А через неделю — он твой.
Елена сжала бутылёк. Пальцы дрожали. В голове боролись два голоса. Один говорил: «Это безумие, ты что, в средневековье живёшь?». Второй шептал: «А что ты теряешь? Он и так тебя бросил. Хуже не будет».
— Я попробую, — тихо сказала она.
— Не попробуй, а сделай, — поправила Раиса Ильинична. — Уверенность нужна. Как сомневаться начнёшь — не подействует. Сила в вере, Лена. Поверишь — получишь.
Она встала, поправила пучок, накинула платок. У двери обернулась, посмотрела на Елену чёрными глазами. В них не было тепла — только холодная, древняя уверенность.
— Помни, — сказала она. — Три капли. В горячее. Никому не говори. И всё будет хорошо.
Дверь закрылась. Елена осталась одна с бутыльком в руках.
Она поднесла его к свету. Жидкость мерцала. Откупорила пробку, понюхала. Запах был горький, травяной — что-то вроде полыни, но тяжелее, с металлическим оттенком. На языке осталось покалывание, хотя она даже не пробовала.
— Что я делаю? — прошептала она. — Что я, чёрт возьми, делаю?
Она поставила бутылёк на стол. Отошла к окну. На улице смеркалось. Горели фонари. Где-то в этом городе был Андрей. С ней. С той. Смеялся. Обнимал. Целовал. То, что принадлежало ей, теперь принадлежит другой.
— А вдруг это действительно работает? — спросила она у своего отражения в окне. — Вдруг не обман? Вдруг он вернётся?
Стыд обжёг щёки. Она — женщина с медицинским образованием, массажист, мать — собирается использовать любовное зелье, как какая-нибудь деревенская дурочка. Но что ей остаётся? Умолять? Унижаться? Или смотреть, как Алиса каждое утро спрашивает: «Мама, а папа сегодня придёт?»
Она взяла телефон. Разбитый экран, но работает. Открыла интернет. Набрала: «цыганский приворот состав». Выскочили сотни страниц — заговоры, травы, обряды. Всё выглядело одинаково бредово. Она закрыла браузер.
— Ладно, — сказала она себе. — Ладно. Я сделаю это. Один раз. Три капли. Если не поможет — выброшу. А если поможет…
Она не договорила. Потому что не знала, что будет, если поможет. Вернётся ли её любовь? Или вернётся только тело, а душа останется с той? Но сейчас она была готова согласиться и на тело. Лишь бы не быть одной.
Елена спрятала бутылёк в кухонный шкаф, за банки с крупой. Чтобы Алиса не нашла. Чтобы никто не нашёл. Закрыла дверцу. Постояла.
— Ты сильная, — прошептала она. — Ты справишься. Ты вернёшь его. Всё будет хорошо.
Она почти поверила.
***
Прошло три дня. Три дня, которые растянулись в бесконечность. Елена ходила по квартире, как призрак, трогала вещи, смотрела в окно, ждала. Чего? Она сама не знала. Возвращения? Звонка? Чуда?
Бутылёк стоял в шкафу за гречкой. Каждый раз, открывая дверцу, она видела тёмное стекло и чувствовала тот горький запах, который, казалось, просачивался сквозь пробку. Она не решалась. Убеждала себя, что это глупость, что привороты не работают, что она не какая-нибудь. Но на третью ночь ей приснился Андрей. Он стоял на пороге, улыбался и протягивал руку. Она проснулась в слезах.
В четверг, после обеда, раздался звонок. Не в дверь — на телефон. Елена подскочила, схватила аппарат. Экран треснутый, но буквы видны: «Андрей».
— Алло? — голос дрожал.
— Лена, привет. Я заеду через час. Заберу остальное. Ты дома?
— Дома, — выдавила она. — Я дома.
— Хорошо. Я ненадолго.
Он отключился. Елена смотрела на телефон минуту, другую. Сердце колотилось где-то в горле. Она вдруг поняла, что надела. Старые треники, растянутая футболка, волосы немытые. Ужас. Она бросилась в ванную — душ, шампунь, маска для волос, которой не пользовалась полгода. Крем для лица. Тональный. Тушь. Платье — то самое, в котором он говорил, что она красивая. Глупо. Унизительно. Но она делала.
Через сорок минут она стояла у окна и ждала. Вот его «Логан» припарковался у подъезда. Андрей вышел. А следом из машины вылезла она.
Елена вглядывалась, как в бинокль, хотя бинокля не было. Молодая. Лет тридцать. Волосы тёмные, длинные, распущенные. Узкие джинсы, куртка кожаная, на лице яркий макияж — стрелки, красная помада. Она смеялась, запрокинув голову, и Андрей смеялся с ней. Обнял её за талию, поцеловал в щёку. Сказал что-то. Она кивнула, села обратно в машину, достала телефон. Андрей пошёл к подъезду.
Елена отпрянула от окна. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Спокойно. Только спокойно.
Звонок в дверь. Она открыла.
— Привет, — Андрей стоял на пороге, сжимая в руке ключ, который больше не нужен. — Я быстро.
— Заходи, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я борщ сварила. Поешь.
— Лен, я не голоден.
— Поешь, — повторила она. В голосе появились стальные нотки. — Я старалась.
Он посмотрел на неё странно — вроде бы с жалостью, вроде бы с раздражением. Потом пожал плечами, скинул куртку, прошёл на кухню. Сел на своё место. Механически, как робот.
Елена налила борщ в тарелку — его любимую, с синим ободком. Руки дрожали. Она открыла шкаф, достала бутылёк. Открутила пробку. Пахнуло полынью и чем-то металлическим. Три капли. Она считала вслух, шёпотом: «Раз, два, три». Капли упали в борщ, растворились, оставив на поверхности радужную плёнку. Елена перемешала ложкой по часовой стрелке, как велела свекровь. И прошептала: «Вернись, вернись, вернись».
— Что ты там шепчешь? — спросил Андрей из комнаты.
— Молитву, — ответила она. — Чтобы всё хорошо было.
Она поставила тарелку перед ним. Положила ложку. Хлеб. Сметану. Всё как он любит. Села напротив, сложила руки на коленях и смотрела.
Андрей взял ложку, зачерпнул, подул. Отправил в рот. Прожевал. Сглотнул.
— Неплохо, — сказал он. — Соскучился по домашней еде. У Светы руки не из того места растут. Яйца пожарить не может.
Елена почувствовала, как внутри поднимается тошнота. Не от яда — от слов. «У Светы». Он сказал это так буднично, как говорят о коллеге или о соседке. Света — это та, которая ждёт внизу. Света — это женщина, занявшая её место. Света — это имя, которое она будет ненавидеть всю жизнь.
— Ешь, — тихо сказала она. — Ещё добавки хочешь?
— Давай, — он протянул тарелку. — Борщ хороший. Ты всегда хорошо готовила.
Она взяла тарелку, пошла к плите. Налила ещё. Снова открыла бутылёк. Капля, две, три. Размешала. Шёпот: «Вернись». Поставила перед ним.
Он ел. Не замечая ничего. А она смотрела и думала: «Что я делаю? Что я, чёрт возьми, делаю?» Ей хотелось выбить ложку из его руки, перевернуть тарелку, закричать: «Не ешь, там яд!» Но она молчала. Потому что другая часть её — тёмная, отчаянная — шептала: «Пусть ест. Пусть возвращается. Всё будет, как раньше».
— Ты какая-то странная сегодня, — заметил Андрей, доедая вторую тарелку. — Глаза бешеные.
— Устала, — ответила она. — Алиса плохо спит ночью. Просыпается, плачет. Спрашивает, где папа.
Он опустил взгляд. Вина? Или раздражение? Елена не могла разобрать.
— Скажи ей… — начал он и замолчал. — Ладно, я сам позвоню.
— Позвони, — кивнула она. — Она ждёт.
Он встал, прошёл в спальню. Елена слышала, как открывается шкаф, как шуршат пакеты. Он собирал вещи. Его вещи. Вещи, которые пахли домом. Теперь они будут пахнуть другой квартирой, другой женщиной.
— Я всё, — сказал он, выходя с большой сумкой. — Ключи оставлю на тумбочке.
— Андрей, — окликнула она. — Приходи завтра. Я пирог испеку. Алиса будет рада.
Он помедлил. Посмотрел на неё — долго, странно. Словно видел впервые.
— Ладно, — сказал он. — После работы заскочу.
Дверь закрылась. Елена подошла к окну. Вот он вышел из подъезда, бросил сумку в багажник. Открыл дверь машины, сел за руль. Та, Света, что-то сказала ему. Он покачал головой. Машина завелась и уехала.
Елена опустилась на пол, прямо у окна, и заплакала. Слёзы смешивались с остатками туши. Платье, которое она надела, чтобы понравиться мужу, промокло от слёз. Глупая. Жалкая.
— Ты всё правильно делаешь, — сказала она себе. — Ты возвращаешь семью.
Но внутри что-то скреблось. Как мышь за плинтусом. Неправильно. Всё неправильно.
На следующий день Андрей пришёл снова. Пирог с яблоками. Три капли в чай. Он выпил, не заметил. Сказал, что вкусно. Алиса обрадовалась, повисла на шее. Он посидел с ней полчаса, почитал сказку, ушёл. Елена снова стояла у окна. Снова смотрела вслед.
Так продолжалось неделю. Он приходил каждый вечер — то на ужин, то на чай, то просто «проведать дочь». Елена кормила его. Каждый раз — три капли. Каждый раз — шёпот «вернись». Он становился мягче, говорил добрее. Один раз даже спросил: «Может, остаться на ночь? Алиса просит». Она чуть не согласилась. Но что-то остановило.
На седьмой день, после его ухода, Елена сидела на кухне и смотрела на пузырёк. Жидкости осталось на донышке. Она взяла его в руки, поднесла к лампе. На стекле были какие-то надписи. Латынь? Елена не знала латынь. Но заметила мелкий шрифт на обратной стороне — напечатанный так мелко, что без лупы не разобрать.
Она достала из ящика увеличительное стекло — Алисино, для уроков биологии. Приставила к стеклу.
«Aconitum napellus. Digitalis purpurea. Cicuta virosa. Solanum dulcamara. Не применять внутрь. Смертельно опасно».
Кровь отхлынула от лица. Елена перечитала ещё раз. И ещё. Слова не менялись. Аконит. Наперстянка. Болиголов. Паслён. Смертельно опасно.
— Это не приворот, — прошептала она. — Это…
Она не договорила. Схватила телефон, разбитый экран, трясущиеся пальцы. Открыла браузер. Вбила: «Aconitum napellus».
Через секунду выскочила страница. Елена читала, и с каждым словом внутри всё холодело.
«Аконит (борец) — ядовитое растение. Содержит алкалоид аконитин. Вызывает паралич сердца и дыхательного центра. Смертельная доза для человека — 1 грамм растения. Симптомы: жжение во рту, тошнота, слабость, замедление пульса, остановка сердца».
— Господи, — выдохнула она.
Открыла следующую вкладку. «Digitalis purpurea — наперстянка. Сердечный гликозид. При передозировке вызывает тяжелейшие аритмии, фибрилляцию желудочков, остановку сердца. Симптомы развиваются постепенно, в течение 5-14 дней».
— Нет, нет, нет…
«Cicuta virosa — болиголов. Нейротоксин. Вызывает паралич двигательных нервов, судороги, остановку дыхания. Смерть от удушья при сохранном сознании».
Елена выронила телефон. Тот упал на стол, трещина на экране разрослась. Она смотрела на пузырёк, и перед глазами всё плыло. Это не приворот. Это яд. Медленный, верный, смертельный. Семь дней она кормила им мужа. Семь дней. Семь порций яда.
— О боже, о боже, о боже…
Её вырвало. Прямо на стол, на остатки пирога, на телефон. Её трясло. Она бежала в туалет, упала на колени перед унитазом, и её выворачивало снова и снова, пока не осталась только жёлтая желчь.
— Что я наделала, — шептала она между приступами. — Что я наделала.
Она сидела на холодном кафеле, обхватив руками унитаз, и плакала. Плакала так, как не плакала даже в день, когда Андрей ушёл. Потому что тогда она была жертвой. А теперь — убийцей.
— Она хотела, чтобы я убила мужа, — прошептала Елена, и мысль эта ударила током. — Своими руками. А потом бы меня посадили. А она бы получила квартиру. Дачу? Деньги? Что она хотела получить?
Она встала, сполоснула лицо холодной водой. Посмотрела в зеркало. На неё смотрело мертвенно-бледное лицо с красными глазами.
— Соберись, — приказала она себе. — Соберись, дура. Он ещё жив. Ты не убила его. Пока не убила.
Она вернулась на кухню, вытерла стол, выбросила остатки пирога. Телефон — экран треснул ещё сильнее, но работал. Она открыла историю поиска. Аконит. Наперстянка. Болиголов. Смертельная доза. Симптомы.
Симптомы: слабость, тошнота, путаница сознания, замедление пульса, аритмия.
Она вспомнила, как Андрей вчера жаловался, что кружится голова. Позавчера говорил, что устал и хочет спать. Сегодня, когда пил чай, рука дрожала. Она списала на стресс, на развод, на новую жизнь. А это был яд. Её яд.
— Звонить, — сказала она вслух. — Надо звонить.
Она набрала номер свекрови. Длинные гудки. Потом голос — низкий, грудной, спокойный:
— Лена? Что случилось?
— Мама Рая, — Елена старалась, чтобы голос звучал ровно. — Он выпил уже семь раз. Сегодня жаловался на слабость. Кружится голова. Это нормально?
— Нормально, — ответила свекровь без колебаний. — Это очищение. Травы работают. Он скоро забудет ту стерву. Продолжай.
— А если ему станет хуже?
— Не станет. Я же сказала — очищение. Ты мне веришь, Лена?
— Верю, — соврала Елена. — Конечно, верю.
— Вот и молодец. Продолжай кормить. Через неделю он будет у твоих ног.
Свекровь отключилась. Елена смотрела на телефон. «Продолжай кормить». То есть продолжай травить. Доведи дело до конца. Убей мужа. А потом она, Раиса Ильинична, придёт, всплеснёт руками: «Ах, какая невестка злая, отравила моего сыночка!» И вызовет полицию. И Елена сядет. А квартира, дача, машина — всё достанется свекрови. Матери. Или не матери?
Елена замерла. Мысль пришла внезапно, как удар под дых. А что, если Андрей ей не сын? Что, если все эти годы она притворялась? Что, если…
Она не стала додумывать. Оделась, накинула куртку, сунула в карман телефон и ключи. Алиса была у подруги на дне рождения — вернётся только к вечеру. Времени достаточно.
На улице смеркалось. Елена села в старенькую «Калину» — единственное, что осталось от прошлой жизни, кроме квартиры. Завела. Поехала.
Дом свекрови стоял на окраине, в частном секторе. Старая изба с резными наличниками, покосившимся забором и покрашенной синим калиткой. Раиса Ильинична жила здесь одна. Вернее, так казалось. Елена никогда не видела у неё гостей. Никто не приходил. Никто не звонил. Странная женщина. Чужая.
Елена припарковалась за углом, чтобы машину не было видно. Выключила фары. Сидела в темноте, смотрела на окна. Горел свет на кухне. Сквозь занавески виднелись силуэты. Два. Нет, три. Раиса Ильинична и двое мужчин.
Елена вглядывалась, щурилась. Один — высокий, худой, лысый. Второй — низкий, коренастый, в кожаной куртке. Они о чём-то говорили. Свекровь размахивала руками, что-то доказывала. Потом подошла к столу, налила из графина в рюмки. Выпили. Мужчины закурили. Свекровь тоже закурила — огонёк спички осветил её лицо. Злое. Сосредоточенное.
— Что ты задумала, Рая? — прошептала Елена. — Кто эти люди?
Она ждала полчаса. Мужчины вышли. Сели в чёрный джип. Уехали. Елена выждала ещё десять минут, потом вылезла из машины. Крадучись, вдоль забора, подошла к дому. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно на всю улицу.
Почтовый ящик висел на калитке — ржавый, покосившийся, с оторванной ручкой. Елена заглянула внутрь. Газеты. Письма. Счета. Она вытащила всё, что было, сунула в сумку. Скорее, скорее, пока никто не заметил.
Она вернулась в машину и уехала. Дома, на кухне, высыпала содержимое на стол. Газеты — старые, годичной давности. Счета за свет, за воду, за газ. И конверт — плотный, жёлтый, без обратного адреса. Внутри — документы.
Елена развернула. Свидетельство о рождении. Андрея. Дата рождения — та же. Место — родильный дом №3. Мать — Раиса Ильинична Ковалёва. Отец — неизвестен.
Но что-то было не так. Буквы в фамилии — «Ковалёва» — казались более светлыми, чем остальной текст. Словно их допечатали позже. И дата регистрации — не 1988 год, а 1989. Ребёнок родился в 1988, а зарегистрировали через год. Странно. Очень странно.
Елена перевернула свидетельство. На обороте — какие-то пометки карандашом, почти стёршиеся. Она прищурилась. Цифры. Номер дела? 158-89. И слово: «Усыновление».
— Усыновление, — прошептала Елена. — Значит, он не родной.
Она полезла в интернет. Набрала: «пропал ребёнок Зареченск 1988». Выскочила ссылка на старую газетную статью — областная «Весть», архив за ноябрь 1988 года.
«ПРОПАЛ МАЛЬЧИК. 2 ноября в Зареченске пропал двухлетний Андрей Гаврилов. Мальчик гулял во дворе дома №17 по улице Лесной, когда мать отвлеклась на несколько минут. Ребёнок исчез. Поиски не дали результатов. Возбуждено уголовное дело».
Елена замерла. Андрей Гаврилов. Андрей. Два года. Пропал. Никогда не нашёлся.
Она открыла следующую ссылку — другая газета, 1990 год.
«Дело о пропавшем мальчике закрыто за недостатком улик. Ребёнок не найден. Мать, Гаврилова Анна Петровна, до сих пор надеется на чудо».
Елена нашла фотографию. Чёрно-белая, размытая. Маленький мальчик в полосатом комбинезоне, светлые волосы, серьёзное лицо. Андрей. Маленький Андрей. Тот самый. Она узнала бы его где угодно — те же глаза, тот же разрез, та же складка над переносицей.
— Боже мой, — прошептала она. — Она украла его. Украла чужого ребёнка.
Она представила: осень 1988 года, маленький мальчик играет во дворе. Какая-то женщина — смуглая, черноглазая — подходит, улыбается, протягивает конфету. Ребёнок тянет ручки. Его уносят. Сажают в машину. Увозят. И никто никогда не найдёт. Потому что женщина эта — цыганка. Она умеет прятаться. Умеет ждать. Умеет делать новые документы.
— Все эти годы она притворялась, — прошептала Елена. — Делала вид, что любит. А он был для неё просто вещью. Игрушкой. Средством.
Средством для чего? Для квартиры. Для денег. Для наследства. Андрей работал, покупал жильё, копил. Всё, что у них было, принадлежало ему. А через него — ей. Раисе Ильиничне. Которая терпела невестку только потому, что та была полезна. Родила внучку. Ухаживала за мужем. Гладила, стирала, варила. А теперь стала ненужной.
«Муж — просто вещь для неё. Квартира, имущество. Я — лишняя. Меня надо убрать или посадить».
Елена сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Слёзы отчаяния смешались с яростью. Холодной, вязкой, как та жидкость в пузырьке.
— Ты хотела, чтобы я стала убийцей, Рая? — прошептала она. — Ты хотела, чтобы я села в тюрьму, а ты получила всё? Не выйдет.
Она встала, прошла на кухню, достала пузырёк. Посмотрела на мутную жидкость. Понюхала. Горькая полынь, металл, смерть. Она взяла бутылёк и вылила остатки в раковину. Жидкость уходила в слив, булькая, как будто прощалась.
— Хватит, — сказала она. — Больше никто не умрёт.
Зазвонил телефон. Андрей.
— Лена, я завтра приду к обеду. Что-то я совсем расклеился. Голова болит, в глазах двоится. Света говорит, к врачу сходить. Может, давление?
— Приходи, — сказала Елена. — Я суп сварю.
Она положила трубку и закрыла глаза. Надо спасать его. Надо рассказать правду. Но если она расскажет сейчас, он не поверит. Скажет, что она мстит, что она сошла с ума. Надо доказательства. Надо всё продумать.
На следующий день Андрей пришёл в час дня. Выглядел плохо — бледный, под глазами синяки, губы сухие. Кашлял. Опирался на стену в коридоре.
— Плохо тебе, — сказала Елена, беря его за руку. Пульс — нитевидный, аритмичный. Она знала эти симптомы. Наперстянка. Аконит. Медленная смерть.
— Да так, — он махнул рукой. — Пройдёт. Может, грипп.
— Андрей, — она заглянула ему в глаза. — Нам нужно серьёзно поговорить.
— О чём? — он нахмурился.
— Не здесь. Встретимся завтра в кафе. В «Встрече», в три часа.
— Лен, я не хочу с тобой встречаться в кафе. Мы разводимся.
— Дело не в разводе, — сказала она твёрдо. — Дело в том, что тебя хотят убить.
Он отшатнулся. Посмотрел на неё, как на сумасшедшую.
— Ты что, пила?
— Завтра в три, Андрей. Приходи один. Без Светы. И не говори никому, особенно твоей матери.
— Моей матери? — он засмеялся, но смех вышел нервным. — Лена, ты бредишь.
— Возможно, — кивнула она. — Приходи, и сам всё увидишь.
Он ушёл. Хлопнула дверь. Елена подошла к окну. Вот он сел в машину, поехал. Она смотрела вслед и думала: «Я спасла ему жизнь. Не кормила сегодня. Но что, если уже поздно? Что, если яд накопился?»
Она взяла телефон, набрала скорую. Сказала, что у мужа симптомы отравления наперстянкой. Назвала адрес работы. Пусть его там перехватят. Пусть промывают желудок. Пусть делают анализы.
— Держись, Андрей, — прошептала она. — Я тебя вытащу.
А потом она села за стол и начала писать план. Как подставить свекровь. Как заставить её сознаться. Как спасти не только мужа, но и себя. Потому что теперь она знала правду. И правда эта была страшнее любого яда.
***
Кафе «Встреча» находилось на окраине Зареченска, в старом здании с облупившейся вывеской. Внутри пахло корицей и дешёвым кофе. Елена пришла за полчаса до назначенного времени. Села в дальний угол, за столик у окна, чтобы видеть всех, кто входит. Руки дрожали. Она заказала зелёный чай, но не притронулась к нему.
Ровно в три часа дверь открылась. Андрей вошёл, огляделся, заметил её. Выглядел он чуть лучше, чем вчера — бледность осталась, но глаза были яснее. В больнице ему промыли желудок, поставили капельницу. Врачи сказали — лёгкая степень отравления неизвестным токсином. Повезло, что она вовремя позвонила.
— Привет, — он сел напротив, положил руки на стол. — Ты хотела поговорить. Я слушаю.
— Ты как? — спросила Елена. — Врачи что сказали?
— Сказали, что я мог умереть. Если бы ещё два-три дня — остановка сердца. Спрашивали, что я ел. Я сказал — твои супы. На меня косо посмотрели.
— Андрей, — Елена глубоко вздохнула. — То, что я сейчас скажу, звучит безумно. Но ты должен выслушать до конца. Обещай.
— Лен, хватит таинственности. Говори.
— Твоя мать хотела тебя убить.
Он замер. Посмотрел на неё, как на сумасшедшую. Потом усмехнулся — нервно, срывающимся голосом.
— Ты с ума сошла. Мама Рая? Она меня вырастила. Вынянчила. В институт проводила. Она моя мать.
— Она не твоя мать.
— Что?
— Она не твоя мать, Андрей. Ты не её родной сын. Она украла тебя. В 1988 году. Тебе было два года.
Андрей откинулся на спинку стула. Лицо его стало серым.
— Ты бредишь. Ты пьяна. Или у тебя нервный срыв. Я ухожу.
Он сделал движение, чтобы встать. Елена схватила его за руку.
— Сиди, — сказала она твёрдо. — Сиди и слушай.
Она достала из сумки свёрток — старые газетные вырезки, распечатки из интернета, фотографии. Разложила на столе.
— Это статья из «Вести», ноябрь 1988 года. Пропал мальчик. Два года. Андрей Гаврилов. Гулял во дворе, мать отвлеклась. Больше его никто не видел.
— Совпадение, — Андрей покачал головой, но глаза уже впились в текст. — Мало ли Андреев.
— А это, — Елена достала фотографию, — тот самый мальчик. Посмотри на него.
Андрей взял фото. Чёрно-белое, размытое. Маленький ребёнок в полосатом комбинезоне, светлые волосы, серьёзные глаза. Он смотрел на фотографию и не мог отвести взгляд.
— Это я, — прошептал он. — Это точно я. Вот родинка над губой. У меня с детства.
— А это, — Елена достала свидетельство о рождении. — Твой документ. Посмотри на дату регистрации. Ребёнок родился в 1988, а зарегистрировали в 1989. И на обороте — пометка «усыновление».
Андрей взял свидетельство, перевернул. Прочитал карандашные надписи. Пальцы его дрожали.
— Этого не может быть. Мама Рая… Она всегда говорила, что отец погиб на стройке. Что у меня никого нет.
— А ты когда-нибудь видел своё младенческое фото? — спросила Елена. — Фото из роддома? Первый зубик? Первый шаг?
Андрей задумался. И вдруг понял — нет. Ни одного фото. Самые ранние снимки — ему уже года четыре. На детских площадках, в садике. Но ни одного младенческого. Ни одной фотографии с матерью, где он совсем маленький.
— Она никогда не показывала, — тихо сказал он. — Говорила, что все сгорели при пожаре.
— Каком пожаре?
— Не знаю. Я не спрашивал. Я верил.
Он закрыл лицо руками. Елена молчала, давая ему время. Официантка подошла, спросила, не нужно ли что. Елена покачала головой.
— Это не всё, — сказала она, когда Андрей поднял голову. — Та жидкость, которую я тебе давала. Я думала, это приворот. Мне Рая сказала. Сказала, что вернёт тебя.
— Какой приворот? — Андрей нахмурился. — Ты о чём?
Елена достала из сумки пузырёк — тот самый, из тёмного стекла. На дне оставалось несколько капель мутной жидкости.
— Вот это. Она дала его мне. Сказала — три капли в еду, и ты вернёшься. Я верила ей, Андрей. Я была в отчаянии. Я согласилась.
Она вытащила распечатки с медицинских сайтов.
— Я прочитала состав. Аконит. Наперстянка. Болиголов. Это не приворот. Это медленный яд. Ты пил его неделю. Врачи сказали — ещё два-три дня, и остановка сердца.
Андрей смотрел на пузырёк, потом на распечатки, потом на Елену. В глазах его смешались ужас, недоверие и какая-то дикая, первобытная ярость.
— Она хотела меня убить, — прошептал он. — Моя мать. Женщина, которую я называл мамой. Хотела убить.
— Она не твоя мать, — повторила Елена. — Она похитительница. Ты для неё — вещь. Средство. Она переписала твою квартиру на себя, пока ты был в отъезде. Взяла кредит на твоё имя. Я нашла документы.
— Какие документы?
— В её почтовом ящике. Я ездила, смотрела. Она готовилась. Если бы ты умер, всё досталось бы ей. А меня бы посадили за убийство.
Андрей встал. Стол качнулся, чашка с чаем упала и разбилась. Люди за соседними столиками обернулись.
— Тихо, — сказала Елена, беря его за руку. — Тихо. Не привлекай внимания.
— Как я могу быть тихим?! — почти закричал он. — Меня хотели убить! Моя мать! Женщина, которая кормила меня с ложечки, которая учила читать, которая… — голос его сорвался. Он сел обратно, закрыл лицо ладонями. Из-под пальцев потекли слёзы.
Елена перебралась на его сторону столика, обняла. Он плакал — громко, взахлёб, как ребёнок. Плечи его ходили ходуном. Она гладила его по голове, по спине, ничего не говорила. Слова были не нужны.
— За что? — прошептал он сквозь рыдания. — За что она так со мной? Что я ей сделал?
— Ты ничего не сделал, — тихо ответила Елена. — Ты просто был удобным. Маленький мальчик, которого можно украсть и вырастить себе на пользу. Ты не виноват.
Они сидели так минут десять. Андрей вытер слёзы рукавом куртки. Посмотрел на Елену красными глазами.
— Ты тоже хотела меня убить, — сказал он. — Ты давала мне этот яд.
— Я не знала, — Елена покачала головой. — Клянусь, Андрей, я не знала. Я думала, это трава, приворот. Я люблю тебя. Я никогда бы…
— Любишь? — горько усмехнулся он. — А если бы это был приворот? Ты бы приворожила меня, как куклу? Заставила бы вернуться против моей воли?
— Я была в отчаянии, — прошептала она. — Ты меня бросил. Я не знала, что делать. Я думала, так будет лучше для Алисы.
— Для Алисы, — он усмехнулся. — Алиса. Моя дочь. Хотя теперь я даже не знаю, кто я. Может, у меня другая фамилия. Другие родители. Может, моя настоящая мать до сих пор ищет меня.
— Мы найдём её, — сказала Елена. — Потом. Сначала надо разобраться с Раей.
— Что ты предлагаешь?
— Устроить ловушку.
Она достала из сумки блокнот и ручку. Набросала план.
— Мы сделаем вид, что я продолжаю давать тебе яд. Но ты не будешь его пить. Возьмём обычную воду, добавим пищевой краситель — всё. Я приглашу Раю в гости. Скажу, что тебе совсем плохо. Она придёт — я знаю, придёт — чтобы убедиться, что дело сделано. Мы запишем разговор на диктофон. Спросим её, что делать, если ты умрёшь. Пусть сама всё расскажет.
— А если не расскажет? — спросил Андрей. — Если заподозрит?
— Заподозрит? — Елена усмехнулась. — Она слишком самоуверенна. Она считает, что всё контролирует. Что я — дура, которой можно вертеть. Она не удержится. Захочет похвастаться. Или дать инструкции.
Андрей смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты изменилась, — сказал он. — Раньше ты была другой. Мягкой. А теперь… в тебе появилась сталь.
— Когда пытаются убить твою семью, сталь появляется, — ответила Елена. — Или ты ломаешься, или становишься крепче. Я решила не ломаться.
Он кивнул. Взял её руку, сжал.
— Хорошо. Я согласен. Что нужно делать?
— Сначала — восстановиться. Тебе надо вывести яд из организма. Врачи сказали — неделя на капельницах. Ты ляжешь в больницу, скажешь Рае, что у тебя грипп. Я буду приносить тебе еду — настоящую, без добавок. А через неделю — начнём.
— А Света? — спросил Андрей. — Что я скажу Свете?
— Скажи правду, — пожала плечами Елена. — Или не скажи. Решай сам. Но если расскажешь, попроси её не вмешиваться. Это наше дело.
Он кивнул. Посмотрел на пузырёк, который всё ещё лежал на столе.
— Можно я разобью его? — спросил он.
— Нет, — Елена убрала пузырёк в сумку. — Он ещё понадобится. Как улика.
Они вышли из кафе. На улице моросил дождь. Андрей посмотрел на небо, потом на Елену.
— Я не вернусь к тебе, Лена, — тихо сказал он. — Ты должна это знать. Не после всего. Слишком много лжи. Слишком много боли. Я к ней не вернусь тоже. Я вообще ни к кому не вернусь. Мне нужно понять, кто я.
— Я знаю, — Елена улыбнулась. Но глаза оставались грустными. — Я просто хочу, чтобы ты жил. Остальное — потом.
Она села в машину и уехала. Андрей остался стоять под дождём, глядя ей вслед.
Прошла неделя. Андрей лежал в больнице, лечил сердце. Елена приходила каждый день, приносила домашнюю еду. Они разговаривали — о Алисе, о прошлом, о будущем. О том, что будет после. Не как муж и жена — как старые друзья, пережившие общую трагедию.
Андрей позвонил Свете, рассказал всё. Та сначала не поверила, потом приехала в больницу, плакала, обнимала. Елена видела их однажды через стекло — Света держала Андрея за руку, гладила по голове. Она не почувствовала ревности. Только глухую, тупую боль, которая, наверное, останется с ней навсегда.
Через десять дней врачи выписали Андрея. Он был слаб, но жив. Анализы показывали, что токсины выведены. Сердце работало нормально. Елена вздохнула с облегчением.
— Пора, — сказала она. — Сегодня.
— Ты уверена? — спросил Андрей.
— Уверена.
Она набрала номер свекрови.
— Мама Рая, приезжайте. Андрей совсем плох. Не встаёт с кровати. Я не знаю, что делать.
Голос свекрови звучал ровно, почти равнодушно:
— Скоро буду.
Через час Раиса Ильинична стояла на пороге. Всё в чёрном, с той же кожаной сумкой, с тем же запахом пряностей и табака. Елена впустила её. Руки не дрожали. Она была спокойна, как удав перед броском.
— Где он? — спросила свекровь, скидывая платок.
— В спальне. Лежит, стонет. Есть почти не может.
— Ты давала ему?
— Давала. Каждый день.
— Молодец, — свекровь одобрительно кивнула. — Ты всё сделала правильно, дочка.
Она прошла в спальню. Елена за ней.
Андрей лежал на кровати, закрыв глаза. Бледный, с синими кругами под глазами. Играл — врачи сказали, что он бледен от природы, а круги можно подвести гримом. Свекровь подошла, посмотрела на него. Пощупала пульс на запястье.
— Слабый, — констатировала она. — Но бьётся ещё. Ты сколько капель даёшь?
— Три, как вы сказали.
— Добавь пять. Ускорим процесс.
— Какой процесс, мама Рая? — спросила Елена, стараясь, чтобы голос звучал испуганно. — Он ведь не умрёт? Вы говорили, это очищение.
— Очищение, очищение, — свекровь махнула рукой. — Не бойся, дочка. Всё будет хорошо.
— Мама Рая, — Елена подошла ближе. — А если он умрёт? Что мне делать тогда?
Свекровь посмотрела на неё. Чёрные глаза блестели.
— Похороним, — сказала она спокойно, как о погоде. — Я всё оформлю. Скажу, что сердце. У него наследственное. Никто не узнает.
— А полиция? А если вскрытие покажет яд?
— Не покажет. Яд растительный, через две недели не найти. И потом, кто его давал? Ты. А я при чём? Я его любящая мать.
— То есть вы хотите сказать, — Елена старалась, чтобы голос дрожал, — что если он умрёт, я сяду?
— Не сядешь, если будешь делать, что я скажу, — свекровь погладила её по плечу. — Я тебя прикрою, дочка. Ты же мне как дочь. Но лучше, чтобы ты сама всё сделала. Чтобы никто не узнал.
— Что значит «сама»?
— Сама — значит, без меня. Я приду, когда всё кончится. Вызову полицию, скажу, что невестка убила сына. Буду плакать. Мне поверят. Я старая, больная. А ты — молодая, злая. Завистница.
Елена сделала шаг назад. Посмотрела на свекровь. На её спокойное, уверенное лицо. На руки с жёлтыми ногтями и цыганскими кольцами. И почувствовала, как внутри поднимается холодная, чистая ненависть.
— Ты чудовище, — сказала она.
— Что? — свекровь не поняла.
— Ты слышала. Чудовище. Ты украла ребёнка, вырастила его на убой, а теперь хочешь убить. Ради чего? Ради квартиры? Ради денег?
— Ты что несёшь? — голос свекрови стал резким.
В этот момент Андрей открыл глаза. Сегодня на кровати, потянулся. И сказал спокойно, глядя прямо на Раису Ильиничну:
— Всё слышал, мама. Каждое слово.
Свекровь побледнела. Её смуглая кожа приобрела землистый оттенок.
— Андрей, сынок… — начала она.
— Не называй меня сыном, — перебил он. — Ты мне не мать. Ты похитительница.
— Кто тебе сказал? — она перевела взгляд на Елену. — Эта сука? Она врёт, Андрей! Она тебя ненавидит! Она хотела тебя отравить!
— Это ты хотела отравить, — Елена достала из кармана диктофон. — Всё записано. Каждое слово.
Раиса Ильинична посмотрела на диктофон. Потом на Андрея. Потом на Елену. В глазах её мелькнул страх — первый и последний раз в жизни.
— Вы меня не посадите, — прошипела она. — У меня связи. Я цыганка. Вы не знаете, на что я способна.
— А ты не знаешь, на что способна я, — сказала Елена. — Полицию я уже вызвала. Пока ты тут разглагольствовала.
Как по команде, в дверь позвонили. Елена пошла открывать. На пороге стояли двое в форме. За ними — следователь в штатском.
— Раиса Ильинична Ковалёва? — спросил он, заглядывая в спальню. — Вам придётся проехать с нами.
Свекровь замерла. А потом — взорвалась. Заорала на цыганском, размахивая руками, плюясь, проклиная. Елена не понимала слов, но чувствовала их силу — древнюю, чёрную, как дёготь.
— Чтоб вы сгорели! Чтоб ваши дети не жили! Чтоб земля под вами провалилась!
Полицейские надели на неё наручники. Она брыкалась, кусалась, царапалась. Один из них охнул — она вцепилась ему в руку.
— Не трогайте меня! Я вас всех прокляну! Вы не знаете, кто я! Я — Раиса! Я — цыганская княгиня!
— Княгиня, которая украла ребёнка, — спокойно сказал следователь. — У нас есть заявление о пропаже Андрея Гаврилова, 1986 года рождения. И свидетельские показания. И вещественные доказательства. Так что поедете, княгиня.
Её вывели. У двери она обернулась, посмотрела на Андрея. В глазах — ненависть и что-то ещё. Может быть, сожаление.
— Ты был красивым мальчиком, — сказала она. — Жалко, что не благодарным.
Дверь закрылась. Шаги затихли. Елена и Андрей остались вдвоём.
Тишина. Гул холодильника. Где-то на улице завелась машина и уехала.
Андрей сел на кровать, опустил голову. Плечи его дрожали. Елена подошла, села рядом. Обняла.
— Всё кончено, — прошептала она. — Больше она нам не страшна.
— Я не знаю, кто я, — сказал он глухо. — Всю жизнь я был Андрей Ковалёв. Сын Раисы. Теперь я — Андрей Гаврилов. Пропавший ребёнок. У меня где-то есть настоящая мать. Может быть, отец. Может быть, братья и сёстры.
— Мы найдём их, — сказала Елена. — Я помогу.
— Зачем? — он поднял голову, посмотрел ей в глаза. — Зачем тебе это? Мы разводимся. Ты могла просто уйти. Сдать меня и мою мать — и забыть.
— Потому что ты отец моей дочери, — ответила Елена. — Потому что я тебя люблю. Не как жена — как человек. И потому что то, что сделала Рая — не должно остаться безнаказанным.
Он кивнул. Взял её руку, сжал. Посидели так молча. Потом Елена встала, прошла на кухню.
Остатки яда всё ещё стояли в пузырьке. Она взяла его, посмотрела на мутную жидкость. Тёмное стекло холодило пальцы.
— Ты была обманом, — сказала она пузырьку. — И смертью. Но ты не нужна больше никому.
Она открыла пробку, вылила остатки в раковину. Жидкость потекла в слив, булькая, как живая. Елена включила воду, чтобы смыть всё до конца. Пустой пузырёк бросила в мусорное ведро.
Открыла окно. Холодный воздух ворвался в кухню, пахнуло дождём и увядающими листьями. На улице смеркалось. Зареченск лежал внизу — серый, унылый, промышленный. Трубы ТЭЦ дымили на горизонте. Где-то в этом городе жила Света. Где-то в этом городе жил Андрей. Где-то в этом городе начиналась её новая жизнь.
— Я не вернула мужа, — прошептала Елена, глядя в окно. — Но я вернула ему жизнь. И себя — тоже. Теперь с нуля.
Из спальни вышел Андрей. Оделся, взял ключи.
— Я пойду, — сказал он. — Мне нужно побыть одному.
— Я понимаю.
Он остановился в дверях, обернулся.
— Спасибо тебе, Лена. За всё. За Алису. За то, что не дала мне умереть. Я этого не забуду.
— Просто живи, — ответила она. — Это главное.
Он ушёл. Хлопнула дверь. Елена осталась одна. Но теперь — не как тогда, в первый день. Не в отчаянии, не в панике. А с чувством тяжелого, грязного, но очищения.
Она выключила свет, села на подоконник, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном зажигались фонари. Кто-то вёл собаку. Кто-то нёс сумки из магазина. Жизнь шла своим чередом.
— Сначала — Алиса, — сказала она вслух. — Потом — работа. Потом — может быть, новая любовь. А пока — просто жить.
Она улыбнулась своим мыслям. Слёзы ещё блестели на ресницах, но это были другие слёзы — не горя, а надежды.
***
Полгода спустя Елена сидела на кухне, пила кофе и читала письмо. Конверт был серый, казённый, с маркой тюремного штамп.
Она разорвала конверт, достала листок. На нём — одно слово, написанное крупными неровными буквами:
«Прокляну».
Елена смотрела на это слово минуту, другую. Вспоминала чёрные глаза Раисы, её жёлтые ногти, запах пряностей и табака. Потом аккуратно разорвала письмо на четыре части, потом ещё на четыре, и бросила в мусорное ведро.
— Проклинай, — сказала она пустому ведру. — Мне уже не страшно.
Она налила свежий кофе, подошла к окну. За окном светило солнце. По улице шёл мальчик с мороженым — лет пяти, вихрастый, в синей куртке. Он улыбнулся Елене, помахал рукой. Она помахала в ответ.
— Жизнь продолжается, — прошептала она. — Всегда продолжается.
Из спальни выбежала Алиса — в школьной форме, с криво завязанным бантом.
— Мама! Ты не забыла, что сегодня родительское собрание?
— Не забыла, — улыбнулась Елена. — Пойдём, я провожу.
Они вышли из дома. За спиной хлопнула дверь. Впереди был новый день.
Конец!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)