В августе 410 года от Рождества Христова время, казалось, изменило свой бег. Вестготы Алариха вошли в Рим через Саларийские ворота и три дня грабили столицу мировой империи. Весть о падении Рима разнеслась по ойкумене со скоростью корабля и коня — и не как военная сводка, а как известие о внезапной кончине привычного мира. Для человека поздней античности Рим был онтологическим фундаментом, гарантией того, что хаос упорядочен.
Двое людей, разделенных морем и темпераментом, восприняли этот крах как личный апокалипсис, однако их реакция создала две разные Европы, две ветви христианского мироощущения, которые будут спорить друг с другом вплоть до наших дней. Речь идет о Софронии Евсевии Иерониме, запершемся в своей вифлеемской келье, и Аврелии Августине, епископе Гиппонском, чьи глаза были устремлены не на песчаные берега Африки, а ввысь — к горнему Граду.
Но прежде чем говорить о слезах Иеронима и философском визионерстве Августина, нужно вспомнить о другом чувстве — о том злорадном, почти священном торжестве, которое первые христиане-евреи испытывали при одной мысли о гибели Рима.
Предчувствие Апокалипсиса: Блудница на семи холмах
Они жаждали этого дня. Первые христиане, вышедшие из иудейской среды, жили в мире, где Рим был символом национального унижения. В их памяти ещё не остыл пепел Иерусалима, разрушенного в 70 году, ещё звучали плачи изгнанников. Для них Рим легко сливался с библейскими образами Вавилона — города надменного, роскошного и обречённого.
Иоанн Богослов пишет своё «Откровение» приблизительно в 90-е годы первого века, в эпоху домициановых гонений, на острове Патмос — и его ярость не требует расшифровки для тех, кто умеет читать между строк. «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным» (Откр. 17:5) — это не абстрактный символ мирового зла. Это Рим. Город на семи холмах назван прямо: «семь голов суть семь гор, на которых сидит жена» (Откр. 17:9). Комментаторская традиция, от Викторина Петавского до современных новозаветников, единодушна в этом отождествлении.
Это не география, это метафизика ненависти.
За богословской риторикой стоит нечто более конкретное и человеческое. В 70 году Тит разрушил Иерусалим. Храм был сожжён, население рассеяно, само название города на несколько десятилетий стёрто с карты — на его месте возникнет языческая Элия Капитолина. Для иудео-христианских общин, ещё не порвавших окончательно с матрицей иудейской апокалиптики, Рим был палачом. Понятие «Вавилон» выбрано не случайно: это тот город, который в 586 году до н. э. уже однажды разрушил Храм, уже однажды увёл народ в плен. История рифмуется, и рифма эта — кровавая. Грядущее падение Рима для еврея того времени — не трагедия. Оно мыслится как возвращение долга, который история задолжала Израилю. Это теология возмездия, выстроенная на ветхозаветных основаниях: «воздайте ей так, как и она воздала вам» (Откр. 18:6). Падение Вавилона в восемнадцатой главе описывается со смакованием почти литургическим — цари плачут, купцы скорбят, а небо ликует. Это эсхатологическая справедливость, долгожданная и абсолютная.
В каждом доме, в каждой катакомбной молитве жило ожидание: когда же рухнет этот железный колосс? Когда же сгинет империя, распявшая Господа и сжегшая их столицу? Мысль о том, что христианин когда-нибудь будет оплакивать Рим, была бы для первохристиан мерзостью.
Но время равнодушно к старым обидам. К рассвету пятого века империя, принявшая Христа, была уже не апокалипсическим зверем, а священной сценой. И потому, когда готы Алариха вошли в город, христиане увидели в этом не исполнение древнего пророчества о божественном воздаянии, а катаклизм, расколовший смысл мира. Вавилонская блудница из ненавистного врага превратилась в мать, пусть грешную, пусть павшую. История сострадания оказывается историей идентификации: христиане четвёртого-пятого веков настолько вросли в римскую цивилизацию, что её крах воспринимается как собственная рана.
Иероним: Плач в пещере
Евсевий Иероним узнаёт о падении Рима в Вифлееме, куда он удалился от мира ещё в 386 году. Весть, принесенная многочисленными беженцами на целых три дня повергает его в безмолвное оцепенение. С огромным усилием он возвращается к прерванному труду. Его реакция зафиксирована в предисловии к комментарию на книгу Иезекииля, написанному вскоре после катастрофы: «Мой голос дрожит, и от рыданий перехватывает горло, пока я диктую эти слова. Он завоеван, этот город, который покорил весь мир!» Его отчаяние было эсхатологическим: ибо какой смысл толковать пророков, если пророчество о незыблемости Града было попрано варварским мечом? В его письмах того времени мы находим не богословскую рефлексию, а сдавленный стон: «Весь мир погиб в одном городе», — пишет он
Для понимания этого плача важно одно обстоятельство: Иероним — римлянин по рождению и воспитанию. Он учился в Риме, дышал его воздухом, любил его библиотеки. Его культурная идентичность была неотделима от латинской цивилизации, от Вергилия и Цицерона, которых он читал ночами и за которых потом, по собственному признанию, был наказан в видении («ты цицеронианец, а не христианин»). Падение Рима для него — это одновременно конец света и конец детства. Конец языка, в котором он думал, на который перевёл Священное Писание (Вульгата).
Но Иероним делает нечто важное с самим понятием Вечного города. В его представлении вечность Рима была залогом того, что время еще длится. Когда стены города пали, Иероним увидел в этом трещину в самом бытии. Его Рим был физическим: это были базилики, библиотеки, преемственность консульских списков. Теперь же Roma aeterna перестаёт быть политическим тезисом и превращается в богословский парадокс. В письме к Принципии (Ep. 127) он пишет о Риме как о городе, который казался вечным — и именно поэтому его падение есть знамение. Предупреждение свыше.
Иероним переосмысляет «вечность» Рима в эсхатологическом ключе: если даже этот город оказался не вечен, то вечно только Небесное отечество. Он истолковал «Вечный город» как священную декорацию, без которой драма спасения не может быть доиграна. Если Рим пал, значит, книга истории закрыта, и за ее полями — только тьма и Суд. Иероним оплакивал не столько империю, сколько логику мироздания, в которой он привык жить.
Августин: архитектор невидимого
Аврелий Августин реагирует иначе — и это различие принципиально. Он столкнулся с иным вызовом. К нему стекались беженцы, принося с собой не только ужас, но и обвинения язычников: «Рим пал, потому что мы оставили древних богов ради Христа». Его ответом становится не плач, а трактат. Точнее — двадцать две книги «О граде Божием», которые он пишет с 413 по 426 год и которые по праву считаются одним из самых значительных текстов западной мысли и актом величайшей интеллектуальной деконструкции в истории.
Августин ставит перед собой задачу, диаметрально противоположную задаче Иеронима. Тот скорбит о конкретном городе. Августин объясняет, почему скорбеть не о чем — или, точнее, почему скорбеть следует о другом.
Его аргумент строится на различии двух градов: civitas Dei (Граде Божьем) и civitas terrena (Граде земном). Там, где Иероним видел конец света, Августин увидел лишь смену декораций. Он совершает радикальный жест: он отделяет Церковь от Империи, а дух — от камня. Для Августина Рим никогда не был по-настоящему вечным. Он — лишь один из многих «земных градов», построенных на «любви к себе, доведённой до презрения к Богу» (De civ. Dei XIV, 28). Он говорит: вы оплакиваете Рим. Но Рим никогда и не был тем, что вы оплакиваете. Urbs aeterna («Вечный город»)? Чепуха. Все человеческие города тленны, включая Рим. Настоящий Вечный Град — это сообщество избранных, Град Божий, который странствует по истории и не привязан ни к одной стене. Римская империя — просто ещё одно царство земное, такое же, как Ассирия, как Вавилон, как Персия. Все они возникают, процветают, падают. Христиане не должны путать временное с вечным.
Для Августина поворот Константина Великого к покровительству христианам не сделал Рим градом Божиим. Он остался градом земным — с христианскими императорами, но всё той же логикой власти и насилия. Рим пал не потому, что принял христианство, как утверждают язычники. Рим пал из-за своей земной гордыни и жестокости.
Контраст между двумя отцами Церкви поразителен. Иероним — эмигрант, тоскующий по Риму, — городу, который он бичевал за его пороки; Августин — провинциал, никогда не любивший Рим по-настоящему. Иероним, когда Рим пал, потерял родину, которую по-настоящему полюбил только в момент потери. Августин никогда такой родины не имел — его отечество было не от мира сего.
Спор о смысле руин
В трудах Иеронима и Августина апокалиптика первых христиан совершила полный оборот: теперь падение Рима не праздник возмездия, а mementо mori для всего человечества. Оба они, каждый по-своему, отказались видеть в падении Рима то торжество, которого ждали их предшественники. Мститель из Апокалипсиса не явился. Небо не возликовало. Купцы и цари не возрыдали на берегу моря в ожидании суда.
Иероним истолковал Рим как земное тело христианства; Августин — как его временную одежду. Это различие определило судьбу западной мысли. Из отчаяния Иеронима выросла средневековая тоска по утраченному золотому веку, попытки реставрации империи Карлом Великим и Оттонами. Из аналитики Августина родилась идея независимости духа от государства, концепция внутренней свободы, которая не боится варваров у ворот.
Иероним смотрел на горящий Рим и видел пепел своих надежд. Августин смотрел на тот же пожар и видел свет, который освещает путь к иному, нерукотворному Иерусалиму. Один остался в прошлом, став памятником великой скорби; другой шагнул в будущее, создав чертеж цивилизации, которая выживет даже тогда, когда все города превратятся в пыль.
Иероним скончался в своей вифлеемской пещере в 420 году, так и не дождавшись конца света, который он столь страстно высматривал в дыму горящего Рима. Его «Вечный город» превратился в палимпсест: поверх классической латыни Цицерона он наложил суровую вязь Вульгаты, сделав язык империи языком молитвы. Он умер, окруженный книгами, веря, что цивилизация — это библиотека, которую нужно охранять от ветра из пустыни.
Августин же ушел десятилетием позже, в 430-м, и его финал был лишен того метафизического комфорта, который он проповедовал в «О граде Божьем». Когда епископ Гиппонский лежал на смертном одре, вандалы Гейзериха уже стояли под стенами его города. Тот самый «Земной град», преходящий и тленный, о котором он писал с таким величественным безразличием, врывался в его спальню грохотом осадных машин. Историк Поссидий, бывший свидетелем тех дней, сообщает: Августин приказал расклеить по стенам своей комнаты семь покаянных псалмов Давида, чтобы читать их в предсмертной агонии, пока город за окном превращался в прах.
Интересно, что вандалы, предавшие Гиппон огню, не тронули собор и, что важнее, огромную библиотеку Августина.
Настоящая концовка этой драмы разыгралась не в пятом веке, а позже, когда те самые варвары, от которых бежали святые Запада, начали по буквам разбирать их трактаты.
Рим стал по-настоящему «вечным» именно тогда, когда перестал существовать как нечто незыблемое. Его разрушение оказалось формой сохранения. Город, который можно было взять, сжечь и разграбить, уступил место городу, который нельзя уничтожить, потому что он уже не вполне принадлежит миру вещей. Он живёт в письмах Иеронима, в аргументах Августина, в тревожной поэзии Апокалипсиса, в чеканных строках своих классиков — и, в конце концов, в нашем воображении, где никакие варвары уже не имеют над ним власти.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.