Старый Тихон Кузьмич каждый день выходил на улицу и сидел на скамейке возле центра временного пребывания для престарелых. Здесь было много таких, как он, и все они попали сюда по своим причинам. Жили они здесь размеренной жизнью, за ними ухаживали, кормили и лечили. Комнатки на двоих выглядели чистыми и уютными.
Старый Тихон Кузьмич щурился на солнце. Каждый день одно и то же: завтрак из жидкой каши, обход медсестры, тихий храп соседа деда Вани по комнате, который уже путал его с покойным братом. Но скамейка у крыльца была для Тихона самым важным местом. Здесь он не чувствовал себя узником «приюта», как он про себя называл это учреждение. Здесь он снова ощущал тот горький, выжженный сибирский ветер.
Ему было пять лет, когда дед Игнат, еще крепкий, несмотря на ссылку, взял его за руку и повел в тайгу показывать, как ставить капкан на соболя.
- Ты, Тихон, корень. На тебе земля держится, - сказал тогда дед.
Земля держалась. А потом пришли другие люди. Уже не в ту памятную ночь раскулачивания, о которой Тихон знал только по редким разговорам деда и отца Кузьмы, мать Агафья всегда молчала. А позже, когда в селе организовывали колхоз. Игната объявили «подкулачником». Не сослали, потому что ссылать было уже некуда, уже и так сослан в Сибирь. Просто однажды утром дед Игнат не проснулся. Сердце не выдержало.
Отец Кузьма, молчал всю жизнь. Тихон помнил его руки, распухшие, с черными ногтями, вечно мерзнущие даже в июле. Работал Кузьма на лесоповале, потом на стройке. Умер от чахотки, когда Тихону исполнилось двадцать. Мать, Агафья, выжила. Она жила долго, еще и помогала с внуком.
Сейчас, сидя на скамейке, он ловил себя на мысли, что благодарен этому центру. Не за еду и уход, а за тишину. Здесь никто не спрашивал, чей ты дед и что делал твой дед и отец. Здесь все были просто стариками. Одинаково забывчивыми, одинаково больными и одинаково ненужными.
Подошла пожилая санитарка, та самая, которая каждый день спрашивала:
- Кузьмич, тебе чаю налить?
Он кивал, хотя чая не хотел. Он ждал одного: когда стемнеет и в окне напротив зажжется тусклый ночник. В его отражении ему иногда мерещился дед Игнат, живой, с окладистой бородой, идущий по тайге. Тот, кто верил, что корень держит землю.
Тихон Кузьмич улыбался в усы и гладил скамейку шершавой ладонью. Корень может и не держит уже, но земля еще помнит. Не забыл он свои корни, помнил деда Игната, хоть и давно он умер, помнил отца, и уж тем более мать Агафью.
…Женился Тихон в двадцать один год на Маше. Скромная, тихая, с длинными темными волосами, заплетенными в косу, вечно проверяющая школьные тетрадки. Она преподавала в начальных классах и даже дома иногда говорила с ним, как с нерадивым учеником:
- Тихон, а почему это ты сапоги в сенях не чистишь?
Он смеялся. С ней он научился смеяться после всего, что видел в детстве, он думал, что разучился навсегда. Потом была радость. Родился сын. Вениамин. Венькой все его называли. Крепкий, серьёзный мальчик с отцовскими глазами и материнской улыбкой. С детства рос внимательным и заботливым парнем, Венька с детства говорил:
- Я буду военным, после школы поступлю в военное училище.
Никто не спорил. Поступил, служил, писал редкие письма, скупые, солдатские: «Жив-здоров, не переживайте».
Тихон верил, что сын - это стена, это - опора, это - корень, как говорил дед Игнат. Верил, будет кому закрыть его старые глаза.
Он всегда хотел большую семью, но как-то не получилось, не смогла больше Маша родить. А жизнь такая сложная, судьба тоже выписывает такие зигзаги, что очень долго невозможно прийти в себя.
Случилась трагедия в армии, где служил Вениамин, погибли два военнослужащих, один из них их сын. Тихон так и не понял до конца, что именно. Сказали:
- Несчастный случай при исполнении... Прислали похоронку и цинковый гроб. Веньке было двадцать четыре года.
Мария не выдержала. Она перестала выходить на крыльцо, перестала готовить, перестала говорить. Сидела в комнате сына, гладила его старые рубашки и молчала. А через год – сердечный приступ. Прямо на уроках. Дети из её класса рассказывали потом, что Марья Петровна улыбнулась, поставила пятёрку в дневник отличнице Светке и упала.
Тихон остался один. В пустом доме, где уже не пахло жизнью. Одинокая его жизнь для него стала пыткой. Каждую минуту только и думал, как жить, а жить не очень-то и хотелось. Может быть, что-то и надумал бы…если бы не соседка Галина.
Галя жила через забор. Два сына у нее, мужа не было. Веселая баба, громкая, с руками, которые всё умели. Она заходила его проведать, сначала просто принести щей. Потом оставалась на чай. Потом осталась насовсем. Поженились. Тихон уже не молодым, но и не старым, тогда было ему под пятьдесят. Думал:
- Видимо Бог смилостивился надо мной.
Через два года вдруг Тихон увидел дым из дома Гали, сгорел дотла. Старший сын успел вытащить только документы, да икону. Жили все в доме Тихона. Тесно, но дружно. Пацаны Галины - Серега и Колька сначала дичились, потом привыкли. Тихон их не делил на чужих. Работали, помогали. А сыновья повзрослели, женились. Пристроили к дому две комнаты с верандой. Всё честь по чести. Тихон уже думал:
- Слава Богу, доживу здесь свой век, внуков понянчу.
Галя умерла через десять лет, вдруг резко заболела, слегла. Тихон похоронил вторую жену и остался в доме с двумя взрослыми пасынками и их семьями.
Сначала жили тихо. Серега с женой Людой в одном пристрое, Колька с Наташей - в другом. Тихон занимал старую половину дома, ту, где они с Машей начинали. Потом началось. Сначала - вздохи за спиной. Потом - разговоры за ужином, что старику одному тяжело вести хозяйство, что и пенсия маленькая, и здоровье уже не то. Потом Люда сказала громко, чтобы Тихон слышал:
- Мог бы и в пансионат согласиться. Там за ним уход, а здесь мы, как прислуга.
Тихон молчал. Но какая-то тревога поселилась в его душе. Однажды утром пришла незнакомая женщина, принесла какие-то бумаги. Серега объяснил:
- Переоформление, не волнуйся...
Тихон подписал уже не глядя. Потому что к тому времени он плохо видел, нужны были очки, но их не было. Он смотрел на стены, которые сам когда-то рубил. На пристройки, которые прибивал своими руками.
Через месяц Колька отвез его в центр временного пребывания.
- Тут временно, дядя Тихон, пока ремонт в вашей комнате сделаем.
Тихон кивнул. С тех пор он не видел ни Серегу, ни Кольку, ни Люду с Наташей. Не видел дома, где родился Венька. Не видел скамейки у калитки, где они с Машей сидели по вечерам.
А теперь он сидел на другой скамейке. Возле чужого крыльца. И думал:
- Земля держится на корнях. Но корни выдирают. И выкидывают на свалку.
Прошло время. Тихон смотрел в окно, солнце село. Санитарка принесла чай. Тихон Кузьмич взял стакан, подул на пар и сказал тихо, в пустоту:
- Забирай меня, дед Игнат… Я устал.
Но дед Игнат молчал. Только где-то за стеной радио включили. Песню про Россию, про мать, про веру. Тихон Кузьмич усмехнулся, поставил стакан и закрыл глаза. Он закрыл глаза и не открывал их уже почти два дня.
Санитарка Зинаида приносила еду, ставила на тумбочку, потом уносила остывшей. Дядя Ваня, сосед, иногда тряс его за плечо:
- Кузьмич, вставай, завтрак.
Но Тихон Кузьмич не вставал. Он лежал с открытым ртом, дышал редко и шумно, и лицо его стало восковым, как у покойного деда Игната на старой фотографии, которой у него давно уже не было.
Приходил врач. Молодой, в очках, с брезгливым любопытством послушал, посветил фонариком в зрачки, покачал головой.
- Инсульт. Вызовите родственников.
Зинаида полезла в тумбочку, достала мятый конверт с бумагами. Там был паспорт, пенсионное удостоверение и два старых номера телефона, записанный карандашом на обрывке газеты. Звонила Сереге. Сбросил. Звонила Кольке. Не брал. Послала смс: «Тихон Кузьмич умирает». Через час пришёл ответ: «Мы в командировке. Занимайтесь».
Зинаида заплакала. Не потому, что ей было жалко, она видела такое каждый месяц. А потому, что они даже не притворились людьми. Тихон Кузьмич умер на рассвете. Это увидела только ночная медсестра, тётя Нюра, которая зашла к нему под утро, взяла его за руку и все поняла. Перекрестила.
- Царствия небесного, Тихон Кузьмич. Прости нас, грешных.
Из морга приехала машина через два часа. Его увезли, постель перестелили. Дяде Ване дали таблетку от сердца и сказали, что сейчас подселят нового соседа, недавно привезли, оформляют документы.
На похороны никто не пришёл. Только Зинаида, тётя Нюра и дядя Миша-дворник. Шёл мелкий дождь. Тётя Нюра прочитала «Отче наш». Дядя Миша постоял, взял лопату, которой засыпал могилу и ушёл курить. Больше никого не было, и никто никогда не интересовался, где похоронен Тихон Кузьмич. Сереге с Колькой и их женам - это было не нужно.
Через два дня в палату подселили нового старика. Тихий, пугливый, спрашивал всё время:
- А куда делся тот, который здесь лежал?
Ему никто не ответил. А через неделю он перестал спрашивать. И жизнь в центре временного пребывания потекла дальше, размеренная, с завтраками по расписанию и вечерними таблетками. Старики сидели на скамейке, грели кости, вспоминали свои жизни. Иногда кто-нибудь вспоминал:
- А где же Тихон Кузьмич? - но тут же забывал, потому что память у стариков короткая, а имён много.
Весной могилу заровняло. Крест покосился, надпись почти не видно, смыло дождями. Только дядя Миша знал, кто там лежит, но и он через год запил и умер.
А в старом доме, где Тихон Кузьмич когда-то срубил каждое бревно, Серега с Людой сделали евроремонт. В той комнате, где Венька вырос, поставили бильярд. На стене повесили зеркало в золотой раме. И никто уже не помнил ни Кузьму, ни Машу, ни Веньку, ни самого Тихона Кузьмича. Как будто их никогда и не было.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!
- Можно почитать и подписаться на мой канал «Акварель жизни».