В шестьдесят лет Тамара впервые выставила мужика из своей квартиры. Не за пьянку, не за побои и не за скандал. Она выгнала его в свой же день рождения из-за трех вялых гвоздик, дешевого торта и японского спиннинга.
А началось всё, если честно, с куска сыра.
Тамара положила в корзину кусок «Ламбера» — семьсот пятьдесят рублей, она даже на ценник не смотрела, и так знала. Рука Виктора нырнула в корзину раньше, чем она успела тележку откатить.
— Зачем тебе этот? Вон, смотри, «Российский» по четыреста. То же самое, только без накрутки за бренд.
Тамара посмотрела на желтый брусок в его руке. Восемь месяцев. Восемь месяцев одно и то же. Каждый поход в магазин — ревизия.
— Витя, я этот люблю. Он плавится нормально и на вкус другой.
— Ну, так-то да, — он пожал плечами, но «Ламбер» всё равно выложил обратно на полку. — Вкус другой. И триста пятьдесят рублей разницы — тоже другие. Ты в уме прикинь, сколько за год переплачиваешь.
Она прикинула. Не за год — за восемь месяцев. Она, Тамара Сергеевна, старшая медсестра хирургии, стоит посреди «Перекрёстка» и отчитывается за кусок сыра, купленный на свои же деньги.
— Виктор, я сама разберусь, какой сыр мне есть. Клади обратно.
Он обиделся. Лицо сделал такое, будто она у него из кошелька эти триста рублей вытащила. Поджал губы, пошел к крупам. Теперь будет молчать до вечера, а потом выдаст: «Я же твой бюджет экономлю, а ты в штыки».
Сыр она в корзину вернула. Семьсот пятьдесят рублей. А на душе муторно, как будто украла.
Светка, которая их свела, тогда в уши пела: «Томка, ну ты посмотри на него! Не пьёт, не курит, с руками. Вдовец! Не разведёнка с алиментами, с бывшей собачиться не надо. Квартира есть, пенсия, подработки берет. Чего тебе ещё надо в наши годы?»
Тамара тогда не знала, чего ещё. Три года одна жила. Дочь в Калуге с мужем и внуком Димкой, видятся раз в полгода. А тут Виктор — звонит, интересуется. Кран на кухне починил, полку в коридоре повесил. Нормальный же мужик.
На третьем свидании пошли в кафе. Он меню листал минут десять, вздыхал громко.
— Слушай, ну тут накрутка конская. Чай двести рублей! Давай ко мне, я суп сварил, поедим по-человечески.
Она растаяла. Надо же, хозяйственный. Суп оказался из пакетика с макаронами-звездочками, ну и ладно. Главное — старался. Экономный мужик в доме — это же золото, не транжира. Светка права.
А на шестое свидание он пришел к ней с пластиковыми лотками.
— Я тут своё принёс, — выставил на стол затертые контейнеры. — Гречка, и котлеты рыбные из «Магнита», по акции урвал. А то ты сейчас у плиты стоять будешь, продукты переводить.
Тамара молча достала тарелки, переложила эту слипшуюся гречку. Сидели, ели. Она смотрела на него и думала: ну отвык человек за три года один жить, не умеет ухаживать, деревянный немного. Притремся.
Не притерлись.
В апреле позвал на дачу — с рассадой помочь. Сорок минут в электричке, потом пешком по грязи. Дача крепкая, ухоженная, теплицы стоят.
— Вот, всё своими руками, — хвастался Виктор. — Покойница жена больше по цветочкам убивалась, а я по делу всё переделал. Картошка, помидоры. Всё своё.
Тамара на этих «своих» грядках проторчала до вечера. Спина колом встала, ног под собой не чуяла. Виктор рядом ходил, командовал, где глубже копать. К семи вечера она разогнуться не могла.
— Вить, давай по пути обратно в чебуречную зайдем или в кафе у станции? Я с ног валюсь, дома готовить вообще сил нет.
— А смысл? — он полез в старый холодильник. — Вон, каша пшённая со вчера в кастрюле. Сейчас поедим. Зачем деньги чужому дяде отдавать?
Она сидела на продавленном диване и давилась холодной кашей — микроволновки не было, а греть на плитке он не стал, «и так нормально». Давилась и думала: бабе под шестьдесят, отпахала смену на чужих грядках, и ест холодное пшено. Это вообще нормально?
А потом он из сарая выкатил новый культиватор.
— Глянь, аппарат! Двадцать восемь тысяч отдал. Вещь! На века, не то что китайское барахло на сезон.
Двадцать восемь тысяч на железяку — это нормально. Триста рублей бабе на ужин после работы — «а смысл». Но она тогда эту мысль затолкала поглубже. В дом же мужик несет, не пропивает.
На майские приехала Оля с Димкой. Дочь с зятем в Турцию улетали, внука ей скинули. Тамара отпросилась с работы, носилась с малым по зоопаркам. Виктор позвонил на третий день.
— Ты чего пропала-то?
— Витя, так Димка у меня. Устали сегодня, только спать уложила.
Пауза.
— Ну давай завтра ко мне его привози. На дачу. На пруд сходим, удочку ему дам. Только ты собери ему поесть чего-нибудь, бутербродов там, я не знаю, чем вы детей кормите.
Она обрадовалась. Подскочила в шесть утра, нарезала колбасы, сыра, яблок помыла, сок купила. Димка всю дорогу в электричке подпрыгивал — на рыбалку!
На даче Виктор вытащил из сарая какую-то палку с катушкой на изоленте. Сунул малому, увел на пруд. Тамара осталась помидоры поливать. Часа через два возвращаются.
— Бабушка, я поймал! — орет Димка. — Во-о-от такую! Но дядя Витя сказал выкинуть.
— Мелочь, — отмахнулся Виктор. Сел за стол, придвинул к себе пакет с бутербродами, которые Тамара собирала, и начал жевать. Запил соком. Пошел в теплицу.
Димка за ним хвостиком ходил. А вечером, когда собирались домой, малый заглянул в сарай.
— Ого! Дядя Витя, а это чьи такие блестящие?
Виктор аж расцвел.
— Это, брат, спиннинги. Японские. На щуку.
— А почему мы на них не ловили?
Виктор усмехнулся:
— Так ты ловить сначала научись. Это снасти дорогие, не для баловства. Сломаешь еще.
Димка как-то сразу сдулся. В электричке сидел тихо, в окно смотрел. А потом поворачивается к Тамаре:
— Бабушка, а дядя Витя жадный?
— С чего ты взял?
— Ну, удочки ему жалко. И бутерброды он почти все съел, мне один с сыром остался.
У Тамары в горле ком встал. Сказала: «Он просто бережливый, Димочка». А саму от этого слова аж передернуло.
Дочка Димку забрала, уехала. Тамара вечером позвонила Светке.
— Свет, я вот спросить хочу. Я много от мужика требую?
— В смысле? Виктор чудит?
— Да он хороший вроде… Не пьет. Но, Свет, он каждую копейку считает. Мою копейку. Свою — нет. Культиватор за двадцать восемь тысяч взял. А мне цветы на праздник жалко купить.
Светка в трубке зачавкала чем-то.
— Том, ну ты сравнила. Культиватор — это в дом, в хозяйство. А цветы реально баловство. Ты чего на старости лет принца на белом коне ждешь? Тебе шестьдесят! Нормальных еще в молодости разобрали. Мужик не пьет, матом не кроет, пенсию имеет. Ну экономный, зато по миру с ним не пойдешь. Засунь гордость-то подальше, а то так и останешься одна куковать. Идеальных не бывает, терпи давай.
— Да я ему борщи варю за свой счет, на даче у него горбачусь бесплатно! И внука вожу, чтоб он ему старую палку сунул, а сам свои японские удочки гладил.
— Ой, не кипятись… Притираетесь просто. Мужику подход нужен.
Она трубку положила. В холодильнике гречка стояла, для Виктора сваренная. Она кастрюлю молча на нижнюю полку задвинула. Обойдется.
Двадцать третьего мая ей исполнилось шестьдесят. На работе скинулись на конверт и чайник. Оля денег перевела. Настроение было хорошее.
Виктор накануне позвонил:
— Завтра заеду в шесть. Отметим. Ничего не готовь, я сам всё привезу.
Тамара с утра порхала. Платье новое надела, синее в горох. Волосы уложила. Думала: вот зря накручиваю, нормальный же мужик, просто неотесанный малость. Да и Светка права, куда уж выпендриваться в такие годы.
В шесть звонок. Открывает — Виктор стоит. В руках — один полиэтиленовый пакет-майка.
Прошел на кухню, вытащил из пакета пластиковую коробку. «Медовик» из «Пятёрочки», по желтому ценнику. И следом достает три гвоздики. Две красные, одна розовая. Стебли коротко обкромсаны, края лепестков уже вялые.
— С днём рождения, Том, — сунул ей гвоздики. — Торт взял проверенный, у нас мужики на смене такой брали. А цветы вон, на рынке у бабок, свежак.
Тамара на эти гвоздики смотрела и чувствовала, как лицо немеет. На рынке нормальные гвоздики по двести. А эти обрезки из ведра «всё по пятьдесят» продают, на кладбище обычно берут, чтоб не жалко.
— Спасибо, Витя.
Сунула их в вазу. Торчат три штуки, смотреть тошно.
Сели чай пить. Виктор торт наворачивает, про помидоры свои вещает. И тут у него телефон пиликает. Он в экран смотрит — и аж светится весь.
— О, отгрузили!
— Что отгрузили?
— Да спиннинг мой на Озоне! Карбоновый, японец. Две недели ждал, статус висел. Завтра заберу. Вещь, Том! — он аж причмокнул. И экран ей поворачивает. А там сумма заказа: 17 400 рублей. Оплачено. — Правда, поиздержался я с ним знатно. Так что в этом месяце давай продукты на тебе будут, сама в супермаркеты ходи, а то я пустой. Зато летом я тебя ухой кормить буду, своей, бесплатной!
Семнадцать тысяч четыреста на спиннинг. И теперь она его еще и кормить должна.
И три гвоздики за сто пятьдесят рублей. И торт за четыреста пятьдесят.
Тамара нож на стол положила. Аккуратно так.
— Вить.
— А? — жует медовик.
— Ты сейчас вообще видишь, что на столе стоит?
Он глазами по столу поводил:
— Ну, торт. Чашки. А что?
— Гвоздики, Витя. Три штуки по пятьдесят рублей. И торт по акции. Ты мне на день рождения подарок принес на шестьсот рублей. А себе только что палку для рыбы за семнадцать тысяч заказал. И мне же предлагаешь тебе продукты покупать. Тебе нормально?
Он жевать перестал. Насупился.
— Ты чего начинаешь? Спиннинг — это на десять лет. Это инструмент. А веники твои завтра в мусорку полетят.
— А я? Я тебе на сколько лет? Пока не сотрусь на твоих грядках?
— Тамара, ты белены объелась? — он телефон в карман сунул. — Какая муха укусила?
— Никакая. Восемь месяцев, Вить. Ты ни разу меня даже в кафе-мороженое не сводил. В магазине сыр из корзины вытаскиваешь. Зато себе — культиватор за двадцать восемь, удочки японские. Тебе на себя не жалко. Тебе на меня жалко.
— Я на дело трачу! — голос повысил, лицо пятнами пошло. — На дом! А ты хочешь, чтоб я деньги на рестораны спускал? Я тебе кран чинил, забыла?
— Восемь месяцев назад! А теперь я у тебя бесплатная прислуга. И повариха. И внук мой бутерброды ест, которые я же и купила, потому что ты пожалел ребенку кусок колбасы. Он у меня спросил потом: «Бабушка, а дядя Витя жадный?». Я не знала, куда глаза девать.
— Да ребенок сломал бы всё! — заорал Виктор. — Он мелкий!
— Да не удочку он сломал бы! Ты просто жадный. Тебе железка дороже живого человека. А спонсировать твои хотелки за счет своих продуктов я тем более не буду.
Виктор вскочил, стул скрипнул.
— Ах вот как? Я к ней езжу, время трачу, а она мне копейки считает? Найдёшь себе спонсора, пусть он тебя цветами заваливает! Мне такие меркантильные не нужны!
Вылетел в коридор, ботинки натягивает, пыхтит.
Тамара встала в дверях кухни.
— На цветы ему жалко было, а на себя — никогда, — сказала негромко. — Иди, Витя. Тебя спиннинг на пункте выдачи ждет. Не задерживаю.
Он хлопнул дверью так, что с косяка побелка сыпанула.
Тамара осталась в коридоре. В квартире стало очень тихо.
Она пошла на кухню. Вытащила эти три вялые гвоздики из вазы — и в мусорное ведро. Туда же смахнула крошки. Потом телефон взяла. Контакты. «Виктор». Удалить.
Всё.
Посмотрела на торт. А торт-то нормальный. Свежий. Не виноват он, что его жлоб купил. Тамара отрезала себе кусок побольше, налила горячего чая и включила телевизор. И крем был очень сладкий. Прямо как надо.
Прошла неделя. В субботу утром зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Тамара сняла трубку.
— Том, привет, — голос Виктора звучал бодро, по-деловому, будто и не было того скандала. — Ты дуться-то перестала? Слушай, у меня на даче помидоры колоситься начали, надо подвязывать срочно, я один не справлюсь. Завтра в восемь на станции жду. Да, и контейнеры с едой собери какие-нибудь, а то я пустой совсем, в магазин заехать не успел.
Тамара молча слушала это в трубку.
— Том? Ты слышишь?
Она сбросила вызов. Зашла в историю звонков и отправила этот номер в черный список.
Подошла к окну, посмотрела на улицу. Солнце светило. Ей было шестьдесят, и она первый раз за долгие годы точно знала, что больше никогда не будет платить за то, чтобы кто-то просто разрешал ей быть рядом. И быть одной, как оказалось, совсем не страшно.