Света сидела на кухонном табурете с пилкой в руке и считала. Не ногти — деньги. Арендодатель скинул сообщение в восемь утра, без «здравствуйте»: «С июня аренда 21 000. Кому не нравится — рынок большой». Три тысячи сверху. Это расходники на две недели. Или корм Шнурку на месяц. Света положила пилку и потёрла переносицу. Хорошее начало дня.
В кресле клиентка Марина, постоянная, каждый второй четверг, листала телефон и болтала ногой в тапке.
— Свет, а ты на майские работаешь?
— Работаю. Мне майские — сезон. Все хотят ногти к шашлыкам.
— Правильно. А я вот к маме собралась в Нижний, но не знаю. Там тётка мужа вечно подселяется. Приедет «на денёк» — и сидит неделю. Ты таких знаешь?
Света знала.
Бабушка Зина поймала её у почтовых ящиков. Зина жила этажом ниже и про каждого жильца знала такое, чего тот сам про себя забыл. Стены в доме на Ботанике — фанера с обоями, а у Зины левое ухо глухое, зато правое компенсирует за оба.
— Светочка! — Зина вцепилась в рукав. — А к тебе родня-то едет!
Света остановилась.
— Какая родня?
— Тётка твоя. Валентина. Мне вчера звонила, номер откуда-то нашла. Спрашивала, дома ли ты на майские.
— Вам? Вам звонила?
— Ну а кому? Ты ж ей трубку, говорит, не берёшь. Я говорю — берёт, берёт, она у нас занятая, мастер, ногти делает. А она: передайте, мол, Валя приедет повидаться. На два денёчка.
Зина сияла — для неё это удача, новость с доставкой. Для Светы — как будто лифт остановился между этажами.
Тётя Валя. Мамина сестра. Из Сыктывкара. Они не разговаривали три года. С маминых похорон, когда после поминок, за столом, при людях, тётя Валя сказала:
— Квартиру-то мамину ты, конечно, себе забрала. Не дожидаясь, пока сестра хоть слово скажет.
Это было при троюродной Нине, при соседях, при маминых подругах. Света тогда встала, положила вилку на тарелку — зубцами вниз, как мама учила — и ответила:
— Какую квартиру, тётя Валя? Комнату в коммуналке? Которую я продала за триста восемьдесят тысяч, из них двести шестьдесят ушло на мамины долги за ЖКХ?
Тётя Валя махнула рукой: «Ну конечно, бумажки, расписки, всё у тебя подготовлено». И ушла. Три года — тишина. А теперь — через соседку. Будто Света — не человек, а пункт выдачи.
Вечером Света достала телефон, открыла чат с тётей Валей. Пустой. Последнее сообщение — от Светы, три года назад: «Доехали нормально? Тётя Валя, вы несправедливы». Без ответа.
Написала: «Тётя Валя, мне соседка передала, что вы собираетесь приехать. Мне бы хотелось сначала».
Стёрла.
«Тётя Валя, я не готова к гостям. У меня работа, клиенты, однушка 32 метра, кот».
Стёрла.
Набрала ещё раз, злее. Стёрла и положила телефон экраном вниз. Шнурок запрыгнул на колени, чихнул в ладонь. Света вытерла руку об халат. Надо было ему капли закапать, а она сидела и придумывала сообщения, которые всё равно не отправит.
На следующий день пришла Марина. Забрала свой шеллак и два часа эфирного времени.
— Нет, Свет, ты послушай. Значит, свекровь приехала «на три дня». Три дня! Я ей даже бельё погладила, представляешь? А через три дня она мне: «Маринка, я тут подумала — может, я до конца мая поживу? Вам же проще, я с Тёмой посижу, а вы с Лёшей хоть в кино сходите». И всё. Сидит, Тёма орёт, в кино мы не ходим, а она замечания делает, что я котлеты пережариваю.
Света подпиливала ей свободный край и кивала.
— И что ты сделала? — спросила Света.
— А что. Терпела. А потом Лёша ей сам сказал: мам, нам пожить надо отдельно. Знаешь, что она ответила? «Ну вот, вырастишь сына — а он тебя на улицу». Уехала. Месяц не звонит.
Марина убрала телефон. Потом добавила тихо:
— А я ведь скучаю, Свет. Дурацкое чувство, да?
Света ничего не ответила. Но подумала: «Три дня» — это всегда вранье. Три дня не бывает.
Вечером, после клиенток, Света открыла ноутбук. Не чат тёти Вали — мамин аккаунт в «Одноклассниках». Пароль остался: мамин день рождения и первые буквы девичьей фамилии. Аккаунт висел мёртвый три года — фотографии, статусы, «Класс!» под чужими рецептами. Мама «Одноклассники» любила больше, чем живых одноклассников. Света зашла не по делу — просто полистать, посидеть рядом с маминым. Так иногда бывает.
Открыла сообщения. Старые переписки — мамины и тёти-Валины. Последнее от мамы — за полгода до смерти: «Валь, я Светке шарф связала, зелёный, она зелёный любит, но не носит — говорит, колется. А я старалась, пряжу хорошую брала, 450 за моток».
И дальше — сообщения от тёти Вали. Одно за другим. Маме. Которая уже не могла их прочитать.
Октябрь: «Галь, ты чего молчишь? Обиделась? Я ж ничего такого не сказала, ты знаешь, как я — ляпну и сама жалею. Позвони, а?»
Декабрь: «Галь, у нас холода, труба на кухне чуть не лопнула, тряпками обмотала. Сашка не звонит второй месяц. Ты как?»
Февраль: «Галь, мне плохо. Я одна. Пенсия четырнадцать тысяч, восемь — коммуналка. В поликлинику не хожу — автобус сорок рублей в один конец, а это четыре поездки в месяц — триста двадцать. На триста двадцать можно хлеба и молока на неделю купить. Так что хожу, когда совсем припрёт».
Март: «Галь, я, наверное, к Светке поеду. Больше не к кому. Она ведь не выгонит? Она ж твоя дочка. Ты всегда говорила — Светка добрая, только колючая. Как шарф тот, да? Колется, но тёплый».
Света закрыла ноутбук. Посидела. Шнурок тёрся об ногу и чихал. Она забыла ему капли — второй день уже.
Тёте Вале Света так и не позвонила. Не написала. Но в субботу утром поехала в «Фамилию» на Малышева. Нашла куртку — демисезонную, синюю, с капюшоном, на подкладке — две тысячи сто рублей. Прикинула размер. Тётя Валя была крупнее мамы, но за три года на шести тысячах могла похудеть. Взяла пятидесятый. На кассе постояла — две тысячи сто, это два маникюра, четыре часа работы. Положила куртку в пакет.
По дороге зашла в «Монетку». Курица, капуста, морковь, картошка, лук. На кассе — восемьсот с чем-то. Плюс куртка. Плюс аренда, которая с июня двадцать одна тысяча. Плюс Шнурковы капли каждые две недели по триста восемьдесят. Плюс расходники, которые с начала года подорожали процентов на пятнадцать.
Но Света уже решила. Не потому что простила — какое там. А потому что «Галь, она ж твоя дочка» — это было маме. И мама бы ответила. Мама бы и думать не стала.
Тётя Валя приехала в среду, к обеду. Позвонила в домофон так, что Зина, наверное, с табуретки слезла — послушать:
— Светка! Открывай, тётка приехала!
Вошла — шумная, с клетчатой сумкой и трёхлитровой банкой.
— Варенье! Клубничное! Сама варила, в августе ещё, последняя банка. Тебе берегла. Ну здравствуй, племянница! — обняла Свету крепко, с раскачкой, по-деревенски. — Ой, красота у тебя! Чистенько! А это кто — кот? Какой пушистый! Как зовут?
— Шнурок.
— Шнурок! Ну надо же.
Шнурок чихнул. Тётя Валя засмеялась — громко, на весь подъезд.
Света стояла в коридоре и смотрела. Куртка — осенняя, старая, на тонком синтепоне, рукав зашит крупными стежками. На ногах — туфли на низком каблуке, почти летние. В Екатеринбурге плюс шесть. Колготки шерстяные, заштопаны на щиколотке. Руки — сухие, потрескавшиеся. Ногти коротко стриженные, один обломан до мяса, замазан зелёнкой.
— Тёть Валь, проходите, чайник поставлю.
— Да я на минутку! Проездом! Подруга в Первоуральске, я к ней еду, а через Екатеринбург — ну и заскочу, думаю, к Светке. На два дня. Я тихая, ты меня не заметишь.
Подруги в Первоуральске не было. Обе это знали.
Сумку тётя Валя поставила за кресло, Света успела заметить: баул большой, а внутри — почти ничего. Одна смена белья в пакете. Полотенце — своё, вафельное, серое от стирок. И медицинская карта в полиэтиленовом файле.
Медицинская карта. В гости. На два дня.
Света стала резать хлеб. Пока руки заняты, лицо можно не контролировать.
— Тёть Валь, у меня завтра окно в два часа, клиентка отменилась. Давайте маникюр сделаю? Вы ж ко мне ни разу не попадали.
— Ой, да зачем, мне эти ваши красоты ни к чему, я ж не девочка.
— Тёть Валь, родне — бесплатно. Это закон. Вы мне палец с зелёнкой покажите лучше — что вы с ним сделали?
— Да об кастрюлю отломила, ерунда. Помажу — пройдёт.
— Давайте завтра подпилю нормально, покрытие сделаю. Мне не трудно.
Тётя Валя сопротивлялась минут пять — ритуально, как положено. Потом согласилась: «Ну, раз бесплатно. А то я б ни за что — мне эти ваши гель-лаки…»
На следующий день Света два часа держала тётю Валю за руки. Пилила, шлифовала, наносила базу. Тёткины пальцы жёсткие, с мозолями, суставы распухшие, горячие наощупь. Света обработала кутикулу вокруг суставов так осторожно, как ни одной клиентке.
— Тёть Валь, а Сашка как? — спросила между делом, подсушивая базу в лампе.
— Сашка нормально. В Ярославле. Работает, говорит, много. Не до звонков. Ну, молодые, знаешь, у них дела. Не до матери.
— Давно звонил?
— Ну-у… писал в декабре, что ли. Или в ноябре. Поздравлял с чем-то. Я точно не помню.
Она всё помнила. Но сказать, что сын не звонит полгода — это как туфли летние в мае: видно, а говорить нельзя.
— А к врачу ходите? Руки же…
— А что врач? Скажет — таблетки. А таблетки — деньги. Я лучше капустный лист приложу. Бабушка так лечилась — до восьмидесяти трёх дожила. А врачи, знаешь, ты к ним пришёл с одним — они тебе ещё десять болезней найдут. Не ходила и не буду.
Света перекрыла топом. Включила лампу. Помолчали.
— А на пенсию хватает?
— Хватает, конечно, — быстро, слишком быстро. — Четырнадцать тысяч, не нищая, чай. Коммуналка — это да, восемь с лишним. Но мне много не надо, Свет. Хлеб, крупа, молоко. Я ж одна, на себя почти ничего не трачу.
Шесть тысяч на всё. Света пересчитала молча: еда, одежда, автобус, лекарства. Шесть тысяч — это пять маникюров по её прайсу.
Тётя Валя посмотрела на свои ногти — ровные, розовые, блестящие — и заморгала быстро-быстро.
— Красиво, Свет. Я уж забыла, какие они… когда нормальные.
Вечером Света варила щи. Большую кастрюлю.
— Тёть Валь, вы не ругайтесь. Мне клиентка отменилась утром, я продукты купила, а на себя одну — жалко. Поедим, а остатки заберёте в контейнерах, ладно?
— Светка, я не нищая! Я варенье привезла, между прочим. Хорошее, с грядки.
— Это не про нищую. Мне одной кастрюлю три дня есть. Заберёте — мне холодильник освободите.
Тётя Валя хмыкнула, но села и ела жадно, обжигаясь, подбирая хлебом. Два дня в плацкарте из Сыктывкара с одной пачкой печенья — это было видно.
После ужина Света достала куртку.
— Тёть Валь, вот, смотрите. Заказала на себя в интернете, а размер не мой — большая. Возврат не сделала, забыла, срок вышел. Выбросить жалко. Может, вам?
Тётя Валя взяла, повертела. Ценник Света замазала маркером — специально, чтобы не считала.
— А чего синяя-то? — сказала тётя Валя и стала надевать.
Куртка села. Чуть свободно в плечах, но села. Тётя Валя повернулась к зеркалу в прихожей. Провела ладонью по воротнику. И замолчала. Только что тараторила — и замолчала.
— Как у Гали была, — голос осел, без бодрости. — Помнишь? Такая же синяя. Она в ней на рынок ходила. Я ей говорила — ты как стюардесса в этой куртке, Галь.
Света помнила мамину куртку. Похожую, да. Она не специально выбрала синюю. Хотя — может, и специально. Уже не разберёшь.
— Носи, — сказала Света.
На второй день тётя Валя помыла полы. Без спроса, пока Света работала с клиенткой за столом. Протёрла плиту. Перемыла посуду. Закапала Шнурку капли — Света утром показала, как.
— Тёть Валь, вы ему не так держите, голову надо запрокинуть.
— Да знаю я, как капать, у меня Мурзик был, помнишь?
— Мурзик давно уже…
— Давно. А руки помнят.
За обедом — котлеты с гречкой, Света нажарила целый противень — тётя Валя вдруг перестала жевать и сказала:
— Я ведь знаю, что Галя умерла. Я не дура, Свет. Я ей в «Одноклассниках» писала, писала, а она молчит. Потом Нинка рассказала. Через полгода. Я полгода мёртвой сестре писала, понимаешь?
Света поставила вилку.
— Почему вы мне не позвонили?
— А что бы я сказала? После того, что ляпнула на поминках? Ты бы трубку взяла?
Света подумала. Честно.
— Не знаю.
— Вот. И я не знала. Гордая. Мамина порода. Галька такая же — обидится и молчит. Месяц, два. А потом позвонит, как ни в чём не бывало, и давай рассказывать, что по телевизору показывали.
— Тёть Валь, — Света помолчала. — Вы же знаете, что комната на мамины долги ушла?
— Знаю. Нинка потом рассказала.
— А на поминках вы…
— На поминках я была дура. Мне обидно было. Не из-за комнаты — плевала я на неё. Мне обидно было, что сестра умерла, а я на похороны еле наскребла. Пять тысяч на поезд, две — на венок. А ты — молодая, в Екатеринбурге, работаешь. У тебя вон — клиентки, всё по расписанию, таблицы какие-то. А у меня — ничего. И мне показалось, что у тебя всё хорошо. И я ляпнула. Потому что ляпнуть проще, чем при чужих людях реветь.
Света не знала, что на это ответить. Потому что у тёти Вали была своя правда. Кривая, несправедливая — но своя. А Светин «бизнес» — это кухонный стол с лампой и халат из «Фикс-прайса». Только со стороны это выглядит как «всё хорошо».
— Ладно, — сказала Света.
— Ты не прощай, — быстро сказала тётя Валя. — Я не за этим. Я приехала, потому что больше некуда. И потому что ты — Галина. А Галя бы пустила.
Света промолчала. Потому что сказать «я не мама» — правильно. Но после этих щей и этой куртки — уже не совсем правда.
Тётя Валя уехала в пятницу. Утренний поезд, плацкарт, нижняя полка. Билет Света купила накануне через приложение — три тысячи двести. Тётя Валя не знала. Думала — на свои едет.
На перроне обнялись. Тётя Валя пахла Светиным шампунем — своего у неё не было, в сумке лежал обмылок в газете. Света видела, когда доставала контейнеры.
— Ты Галина, — тётя Валя шепнула в ухо. — Точно Галина. Только колючая.
— Это семейное, — ответила Света.
Поезд тронулся. Тётя Валя махала из тамбура в синей куртке, пока не скрылась за поворотом. Света постояла. Зазвонил телефон — клиентка, запись на три часа.
— Да, жду, всё как обычно, — сказала Света рабочим голосом. — Цвет выбрали? Скину каталог.
Вечером Света завела себе страницу в «Одноклассниках» — пустую, без фотографии, только имя — и написала тёте Вале:
«Тётя Валя, доехала?»
Ответ пришёл через минуту: «Доехала, Светочка. Щи твои ем с контейнера, вкуснотища. Куртка — мечта. Спасибо тебе, Галочка».
Галочка. Тётя Валя не перепутала. Назвала, как чувствовала.
Света не стала поправлять.
Через неделю после отъезда Света достала тётину записную книжку. Старую, бумажную, в клетчатой обложке — тётя Валя её положила рядом с медицинской картой, а забрать забыла. Или не забыла. Света пролистала — имена, номера, кривой почерк. Нашла «Сашка» и записала себе.
Ещё неделю думала. Не потому что сомневалась — а потому что понимала: это не её дело. Тётя Валя не просила. Тётя Валя про сына говорила ровным голосом — «ну, молодые, дела» — и этим голосом закрывала тему. Может, ей так легче. Может, она так договорилась сама с собой — что сын занят, что позвонит, что не забыл. И лезть в эту договорённость — значит ломать последнее, на чём тётя Валя держится.
Но Света вспомнила туфли. Летние, в мае, на тонкой подошве, по льду. И написала Сашке:
«Это Света, дочка тёти Гали. Твоя мать живёт на шесть тысяч в месяц. Суставы распухшие, к врачу не ходит. Приехала ко мне в летних туфлях, потому что зимних нет. Если тебе всё равно — не отвечай. Если не всё равно — позвони ей сегодня».
Сашка позвонил. В тот же день. Может, стыд, может, испуг — Света не знала и знать не хотела. Главное — у тёти Вали зазвонил телефон.
Через месяц тётя Валя написала в мессенджер, который Света ей поставила перед отъездом:
«Светка, представляешь? Сашка объявился! Говорит, соскучился. Говорит, денег пришлёт. Будто три года не прошло. Ну ничего себе, а?»
Света прочитала, закрыла телефон. Пересчитала записи в таблице — три клиентки на завтра, стандартный день — и пошла капать Шнурку капли.