Весна в Хакасскую тайгу приходит не по календарю, а по звуку. Сначала где-то высоко в горах, на Абаканском хребте, раздается глухой, утробный треск. Это ломается вековой наст, это просыпается вода. Для обычного городского жителя этот звук — абстракция, далекий шум природы. Для Агафьи Карповны Лыковой — это голос тревоги, который она слышит каждой клеточкой своего тела. Восемьдесят один год жизни в глухой тайге научили её различать оттенки тишины. И та тишина, что приходит перед большим паводком, самая страшная. Она не похожа на зимнюю стылую немоту. Это затишье перед атакой, когда река Еринат, её единственная соседка и поительница, вдруг начинает дышать тяжело и влажно, наливаясь чужой, дикой силой от растаявших снегов.
Вот уже несколько лет подряд этот страх становится почти осязаемым. Раньше река была просто рекой. Через неё переходили по камушкам, в ней полоскали белье, из неё носили воду для огорода. Агафья знала каждый её перекат, каждый омуток. Но что-то сдвинулось в небесной канцелярии. Зимы стали снежнее, вёсны — стремительнее. И теперь Еринат не течет — она набрасывается. Сначала вода подступает незаметно, подтачивая корни вековых кедров. Потом начинает лизать тропинку, по которой Агафья ходила десятилетиями. А потом наступает момент, о котором отшельница говорит своим особым, немного певучим старинным говором: «Сама хожу по воде, курицы по воде бродят». Слышите эту жуткую простоту? Это не художественный образ. Это констатация факта. Двор заимки, который всегда был сухим и утоптанным, превращается в болотистую топь. Курицы, её нехитрая живность, действительно бродят по щиколотку в ледяной воде, ища клочок сухой земли. Страшно становится не тогда, когда вода заходит в дом, а когда она забирает то, что было частью твоего мира.
И вода уже забирала. Агафья Карповна, возможно, единственная в России, кто переживает утрату бани или старой избы так же остро, как житель мегаполиса переживал бы потерю машины или дачи. Только разница в том, что для неё это не вещи. Это органы её тела. Прошлой весной, когда большая вода пошла с гор особенно резво, река сожрала берег. Десять метров тверди просто исчезли в буром потоке за несколько часов. А вместе с берегом ушла и старая баня, стоявшая на нижнем ярусе у самой кромки. Это было старое, почерневшее от времени строение, которое помнило ещё руки её отца. Внутри лежал старинный инструмент, какая-то утварь, которую в тайге не купишь и не закажешь по спутниковому телефону. И вот — пустота. Вода унесла это в черную бездну Ерината, оставив лишь глиняный обрыв, с которого теперь страшно смотреть вниз.
Журналисты, которые изредка добираются до заповедной зоны, часто снимают один и тот же кадр: Агафья стоит на краю этого обрыва. Смотрит. Молчит. О чём она думает в этот момент? Может быть, о том, что дом её отца, та самая изба, что стояла ниже, тоже ушла в реку? Может быть, о том, что природа не спрашивает разрешения? Её крестник, Николай Седов, рассказывал, как позвонил ему спутниковый телефон в неурочный час. Голос у Агафьи Карповны был не плачущий, нет. Она не из тех, кто рыдает над разбитым корытом. Голос был сухим и каким-то удивленным: «Избу унесло. Стоит теперь на обрыве». В этой фразе — вся суть её отношения к миру. Не «пропала», не «сгинула», а «унесло», как уносит ветром пушинку. И в этом смирении, кажется, больше боли, чем в любом крике о помощи. Неприятно всё это переживать, вздыхает крестник, ведь столько лет собиралось, старинный инструмент там был. А Агафья просто переходит молиться в другое место, которое пока ещё стоит выше, на пригорке, метрах в шести над разбушевавшейся рекой.
Там, наверху, безопаснее. По крайней мере, так говорят в дирекции Хакасского заповедника: мол, основное жильё и огород вне опасности. Но кто, скажите, объяснит это самой Агафье, когда она выходит ночью во двор с лучиной или фонариком? Она слышит рёв воды. Он не прекращается ни на минуту. Это постоянный, давящий на уши гул, который сводит с ума непривычного человека. Агафья привыкла. Но привычка не спасает от первобытного ужаса, который заложен в человеке перед разгулом стихии. «Я этого боюсь даже. Как бы наводнения не получилось», — эти слова, переданные через её духовника отца Игоря, звучат как молитва наоборот. Она верит в Бога истово, но и Божье творение — вода — внушает ей трепет. Ведь она видела, как тихий ручей за полдня превращается в ревущий поток, способный катить валуны. Она знает, что если вода поднимется ещё на пару метров, спасать её придется вертолетом, от которого она всю жизнь отказывалась.
Её жизнь в эти весенние дни превращается в странный ритуал. Она не сидит сложа руки. Это было бы предательством самой себя. Несмотря на то что двор превратился в кашу из снега и грязи, она продолжает заниматься хозяйством. Представляете эту картину? Восьмидесятилетняя женщина, укутанная в старый платок и телогрейку, пробирается по воде к сараю. Ей нужно накормить козу. Коза — это не просто скотина, это её молоко, её жизнь. Где-то рядом, под ногами, в ледяной жиже копошатся курицы. Им тоже надо бросить зерна. А потом — огород. Земля ещё холодная, но руки помнят, когда пора ворошить грядки. Мотыга, сделанная своими руками по старинному образцу, стучит о землю, которая чавкает, пропитанная талой влагой. Это кажется безумием: вода подступает, того и гляди смоет всё, а она сажает. Но в этом вся Агафья. Она сажает не просто картошку, она сажает надежду. Надежду на то, что лето будет, что вода уйдет, что жизнь продолжится. Это тихое, упрямое сопротивление стихии, которое поражает больше любых громких подвигов.
Но весна в тайге испытывает не только водой. Когда снег сходит, из берлог поднимаются те, кого Агафья боится, пожалуй, не меньше, чем наводнения. Медведи. В это время года они голодные, злые и совершенно не боятся человека, потому что на сотни километров вокруг этот человек — единственный. Они спускаются с гор к реке, туда же, где стоит её изба, потому что здесь раньше появляется трава и легче найти пропитание. Агафья рассказывала, как медведи кружат вокруг заимки. Она видит их следы на тропе, по которой только что ходила за водой. Она слышит их дыхание в кустах. Иногда зверь наглеет настолько, что выходит прямо к огороду. И тут уж не до молитв — надо хватать железки и греметь что есть мочи, или, если повезет, если есть рядом инспектор, палить в воздух из ружья. Страх наводнения сливается со страхом перед зверем в один непрерывный ком тревоги. Кажется, сама природа ополчилась на этот маленький островок человеческой жизни. Унесло собаку — волки. Пропали куры — может, медведь, может, росомаха. А тут ещё и вода прибывает, отрезая пути к отступлению, зажимая в кольцо на этом клочке сухой земли.
В этом водовороте событий особенно остро ощущается её одиночество. Помощники приходят и уходят. Кто-то не выдерживает тяжелого быта, кто-то, как послушница Валентина из Москвы, уезжает по болезни. И Агафья снова остается один на один с рекой, с тайгой, со своими страхами. Она не держит людей. В её характере есть удивительная черта: при всей своей общительности и любви поговорить с редким гостем, она абсолютно самодостаточна в своей беде. Она может подолгу держать на ладонях цыплят, убаюкивая их, находя в этом теплоте живого комочка утешение от холода надвигающейся воды. Она может молиться ночи напролет, пока за стеной избы ревет и воет Еринат, пожирая берега. В этом есть какая-то ветхозаветная мощь: человек и потоп. Только в отличие от Ноя, у Агафьи нет ковчега. У неё есть только её вера и её упрямство.
А выдержит ли изба? Вопрос, который висит в воздухе каждую весну. Новый дом, построенный для неё неравнодушными людьми, стоит на возвышении. Он добротный, из свежего леса, пахнет смолой. В нём даже есть свет от солнечной батареи — пара лампочек, которые разгоняют кромешную тьму таежных ночей. Казалось бы, цивилизация понемногу просачивается в этот «таежный тупик». Но может ли электрическая лампочка защитить от миллиардов тонн воды, несущихся с Саянских гор? Конечно нет. Её защищает только одно — опыт предков, которые выбрали это место почти сто лет назад. Они знали, где селиться. Они чувствовали реку. И пока что расчет оказывается верен: вода подмывает нижний ярус, но не трогает верхний. Однако Агафья, прожившая жизнь в этом месте, видит то, чего не видят геологи. Она видит, как меняется нрав реки. Та ли эта Еринат, что была при отце? Или вода стала злее? Этот вопрос она, наверное, задает сама себе, глядя, как в пене и круговоротах исчезают очередные метры родного берега.
Она редко просит о помощи. Её просьбы обычно касаются вещей насущных: мука, свечи, соль, комбикорм для козы. Но страх перед наводнением — это то, с чем не помогут справиться никакие припасы. Это нужно пережить самой. Стоять на крыльце, смотреть на серое небо, на мокрый снег, который всё сыплет и сыплет, добавляя воды в переполненную чашу Ерината, и ждать. Ждать, когда река успокоится. Ждать, когда уйдет большая вода. Ждать, когда земля под ногами снова станет твердой. Это ожидание длится неделями. Оно выматывает сильнее, чем любая физическая работа. И когда вода наконец спадет, оставив после себя нанесенный ил, поваленные деревья и зияющую рану обрушенного берега, Агафья Карповна перекрестится и пойдет осматривать свои владения. Она подберет принесенный рекой плавник на дрова, поправит покосившуюся изгородь и снова возьмется за мотыгу. Потому что жизнь в тайге не ждет. И нужно успеть посадить огород до следующей зимы. И молиться, чтобы следующей весной река смилостивилась. Но тихий голос внутри неё, голос человека, прожившего всю жизнь в гармонии с этой суровой природой, уже знает: река не прощает суеты, но она и не бывает жестокой без причины. Нужно просто уметь слушать её голос. И ждать. Терпеливо ждать.