все главы здесь
Глава 67
В то же воскресенье они поехали на Некрасова все вместе — почти сразу, как только решение было принято, будто Алексей не хотел оставлять себе времени на сомнения и возвращение к прежним вспышкам гнева.
Света всю дорогу молчала, сжимая внутри себя странное, почти нереальное чувство: она возвращалась туда, где когда-то была жизнь, но уже не одна, а с человеком, от которого теперь зависело все.
Квартира встретила их тишиной и давнишней выстуженной пустотой. Алексей вошел первым, медленно, внимательно, как человек, оценивающий не стены, а саму возможность будущего.
Он придирчиво обошел каждую комнату, заглянул в углы, провел рукой по подоконникам, проверил окна.
Света же стояла чуть в стороне и вдруг с какой-то неожиданной для себя ясностью ощутила благодарность к тем, кто в блокаду вынес из этой квартиры все подчистую — до последнего стула, до последней чашки, до фотографий, которые исчезли так же, как исчезла прежняя жизнь. И от этой мысли ей стало даже легче дышать, потому что не осталось ничего, что могло бы выдать ее прошлое, ни одной зацепки, ни одной уязвимости, за которую можно было бы ухватиться.
Даже фотографии, которые обычно хранят память, тогда, в холоде и голоде, пошли на растопку и горели так же быстро и безжалостно, как сгорала сама прежняя жизнь.
Уже на следующий день Алексей, еще не успевший до конца осознать, что его власть подходит к концу, действуя по старой, наработанной годами инерции, пошел в хозуправление совмина и, не повышая голоса, но тем особым тоном человека, к которому привыкли прислушиваться, выбил четверых рабочих — как нечто само собой разумеющееся, словно мир по-прежнему обязан был откликаться на его фамилию и должность.
Они появились в квартире на Некрасова рано утром, молчаливые, сосредоточенные, и за одну неделю сделали то, на что у обычной семьи ушли бы пару месяцев: выбили сырость из углов, отмыли закопченные стены, привели в порядок окна, починили двери, настелили полы, побелили стены и потолки, починили сантехнику, и квартира, еще недавно похожая на выжженную оболочку прошлого, вдруг снова стала напоминать место, где можно жить, дышать, растить детей и просыпаться по утрам без страха.
Света наблюдала за этим как издалека, с тем странным ощущением, будто все происходящее — не совсем с ней, и не в ее квартире, будто ей позволили ненадолго заглянуть в чью-то чужую, более благополучную судьбу, и она боялась даже радоваться по-настоящему, чтобы не спугнуть это хрупкое равновесие. С прошлым было покончено окончательно, и от этого становилось страшно и больно.
А еще через неделю семейство Васильевых перебралось на Некрасова — с мебелью, узлами, детскими вещами, кастрюлями, привычным шумом и усталостью, и когда за ними закрылась дверь уже квартиры Васильевых, Света вдруг поймала себя на том, что не чувствует под ногами пустоты, но все равно стоит очень осторожно, словно пол под ней может исчезнуть в любой момент.
…В то воскресное утро звонок прозвучал так внезапно, словно выстрел в пустую комнату. Семья Васильевых завтракала, за столом витал запах яичницы, обычная, мирная семейная сцена.
Светлана Петровна в недоумении посмотрела на мужа — тот пожал плечами, на Витю — тот сразу замотал головой:
— Не ко мне.
Она встала и вышла в прихожую, открыла дверь и увидела перед собой незнакомую девушку. Ни сердце не сжалось, ни дыхание не сбилось, ни в мыслях не мелькнула догадка.
Она просто стояла, вопросительно глядя на нее и ожидая, что же скажет незнакомка. И только когда девушка тихо вымолвила одно слово — «Мама» — и упала без чувств, Света поняла, что перед ней стоит Аня, ее дочь, исчезнувшая и вернувшаяся одновременно, словно из другого времени и другой жизни.
Светлана Петровна стояла, не в силах пошевелиться, и в ее душе вспыхнула буря, которую невозможно было ни измерить, ни сдержать, ни объяснить.
Сердце сжималось до того, что казалось, оно вот-вот исчезнет совсем, одновременно от счастья и ужаса, от долгожданной встречи и осознания невозможности прикоснуться к дочери.
Она сама готова была упасть в обморок, и лишь усилием воли заставляла себя держаться ради детей, ради трех жизней, как когда-то держалась ради одной — своей. Сейчас жизни были те, что гораздо ценнее своей собственной.
Внутри переплетались противоречия, боль, вина и жгучее желание кинуться, закричать, обнять.
Она видела перед собой Аню, свою потерянную, долгожданную Анечку, которую так мечтала обнять, которую представляла себе каждую ночь, каждую неделю, каждый год. И вот она здесь. Настоящая и такая взрослая! И уже не ее, не ее.
Свету трясло, руки судорожно сжимались, колотилось сердце, дыхание рвалось на куски, глаза наполнялись слезами, она их тут же вытирала, пока не видел Алексей, а разум кричал, что нельзя, нельзя двигаться, нельзя плакать, нельзя разрушать эту хрупкую нить между прошлым и настоящим. Ради будущего нельзя!
В коридор стремительно вышел Алексей, голос его был строгий и требовательный, каждый звук резал по нервам и словно звучал из толщи воды:
— Кто эта девушка?
Света замерла. Взгляд ее скользнул по детям, которые тоже вышли в коридор, такие любимые, испуганные, и в этот миг память вернулась к той лжи, которую она когда-то позволила себе, спасая собственную жизнь — нет мужа, нет детей.
Перед глазами мгновенно промелькнули те ужасные несколько сцен, когда Алексей потрясал кулаками и орал: «Или сейчас или никогда! Выгоню вон!»
Тогда была лишь Аня, и ее нужно было скрывать… ради нее самой. Сейчас же трое — Витенька, Кирюша и Анюта — и все ее материнское естество вопило, что любая ошибка, любое неверное слово, любое движение может разрушить их всех.
«Он заберет детей, он меня бросит, на дачу поедут… никогда не увижу… опять одна…», — клокотало где-то внутри, больно стучало, разрезая сердце на куски, а виски сдавливая так, что еще чуть-чуть — и они сомкнутся.
И душа, которой нет физически, она тоже разрывалась, потому что Света стояла перед дочерью, которую ждала всю жизнь, которую хотела обнять, поцеловать, плакать на ее плече, шептать слова, которые накопились за долгие годы одиночества и страха. И вот она — только руку протянуть…
Она мечтала о встрече, представляла каждый миг, а теперь Аня — перед ней, живая, настоящая, но недоступная, почти призрачная в своей реальности.
Когда Аня ушла, сказав, что ошиблась — бедная девочка, она все поняла, она ее спасла, — Света осталась, трясясь, колотясь всем телом, словно ее избили и разорвали на части.
Дыхание запуталось где-то в груди, ноги не слушались, руки дрожали, разум ломался под грузом осознания — дочь была здесь, и в тот же миг она снова потеряна.
Под предлогом покупки молока (истратила все на блины) она смогла выскользнуть из дома лишь через десять минут, но мир за дверью уже был пуст: Аня исчезла, и снова наступила та же мучительная пустота, тот же страх, что Аня не вернется уже никогда, что светлая мечта встречи обернулась вечной потерей. В Светину душу снова вернулась блокада, страшная, вероломная и теперь уже нескончаемая. Никогда!
Сердце Светы сжималось, слезы текли сами по себе, а мысли разбивались о невозможность исправить то, что уже произошло.
Она металась по улицам почти до вечера, спрашивая у всех подряд:
— Простите, а вы не видели?
Люди с жалостью смотрели на безумную женщину, но никто ничем не мог ей помочь. Не было никого в целом мире, кто смог бы подсказать Свете, что же теперь делать.
…Варя посмотрела на Аню с материнским теплом и пониманием.
— Что бы вы хотели знать?
— Варенька, я вот рассказала вам все так подробно, так долго! Столько времени у вас отняла! Устали вы со мной.
Варвара тут же отрицательно покачала головой:
— Знаете, Аня, если бы у меня спросили, согласна ли я принять дар, но ко мне за всю мою жизнь пришла бы только одна посетительница, и это были вы, я бы ни секунды не сомневалась и согласилась.
Аня смутилась и продолжила:
— Спасибо вам. Варя, так я что хочу сказать. Легче мне стало, и вроде как уже и не надо ничего.
— Подождите, Аня. Ваша мама любит вас. Она вас до сих пор ищет. Но как можно найти вас под другой фамилией?
— Как ищет?
— Да. Ищет. Всю жизнь ищет. Вашему старшему брату тридцать пять лет, другому тридцать четыре. Они оба женаты. И давно не живут с родителями. Вашей сестричке тоже около тридцати. И она замужем, у нее двое детей. Мужа вашей мамы давно нет в живых. Он умер много лет назад. Когда ваша сестричка вышла замуж, ваша мама ушла в монастырь. Сейчас она уже даже не просто монахиня. Она схимонахиня. Она ждет вас всю жизнь, Аня. И до сих пор не прощает себя за тот день… когда вы пришли, а она сделала вид, что не знает вас. Аня, ее нельзя осудить. Никто не имеет на это право. Даже такая же блокадница, как она. Ведь судьбы у всех были разные. Кстати, мать рассказала вашим братьям и сестре о вас. А вот ее муж так и ушел, ничего не ведая. Ваша мама сполна отдала ему свой долг. Она рассчиталась с ним своим материнством.
— Да, но он дал ей счастье быть матерью троих детей, — Аня плакала. — Я не сужу.
— Вот и съездите к ней.
Почему вы не пришли больше на Некрасова?
— Знаете, я тогда поставила точку. И мы ведь с Витей никогда не вспоминали. А детям я сказала, что их бабушка… жива. Но она очень далеко. Мне страшно было говорить «мертва» про маму. Варя!
И Аня вдруг завыла страшно, горько, больно! Ее крик вскинулся над Горловкой. Те, кто слышали его, будто остолбенели на миг, будто в них зазвенел набат.
— Варя, я так ее люблю. Варя…
Варя подсела к ней, обняла и стала тихонько напевать ей колыбельную:
— Ты свети, звезда моя,
Где ты есть, не знаю я.
Высоко ты надо мной,
Как алмаз во тьме ночной.
Ты свети звезда моя,
Где ты есть, не знаю я...
Аня плакала все тише и тише и вдруг успокоилась совсем.
Еще через минуту она вдруг встрепенулась, будто действительно выспалась.
— Спасибо вам, Варя. Вы подарили мне надежду и веру в то, что мама меня не забыла. И я понимаю ее и не виню. Та страшная война изорвала наши души. А мирная жизнь так и не склеила.
Аня крепко обняла Варю. Они простились.
— Я вас никогда не забуду. Прощайте, Варя!
Варваре очень хотелось спросить: почему же прощайте? Ведь очень может быть, что они увидятся снова. Но она не стала.
…Анна поехала в монастырь к своей матери, и наконец долгожданная встреча состоялась.
Они долго плакали, обнявшись, просто молча, и в этом молчании было больше слов, чем могло бы вместиться в целую жизнь: боль разлуки, страх, который не отпускал годами, и тихое, почти невозможное счастье снова быть вместе.
Ане было позволено пожить при монастыре столько, сколько она захочет. И в первые дни она все еще просыпалась ночью с ощущением, что сейчас ее снова заберут, снова отнимут, снова разлучат — так глубоко в ней жила память о потере.
Мать и дочь наверстывали упущенное время, да разве его наверстаешь?! Оно стояло между ними, как стена, прозрачная, но непреодолимая. Они много гуляли, разговаривали, вспоминали лучшие времена, когда они были втроем, и иногда замолкали на полуслове, потому что боль воспоминаний оказывалась сильнее слов, а счастье рядом — слишком хрупким, чтобы говорить о нем громко. Казалось, что теперь все наконец сложилось, что жизнь позволила им вдохнуть спокойно, и что это спокойствие уже никто не отнимет…
Будь проклята война! На все времена! Всеми поколениями! Сколько судеб она разорвала, сколько жизней забрала, сколько душ искалечила — а мир продолжал жить так, будто этого можно не помнить.
Аня встретилась и со своими братьями и сестрой, и в этих встречах было странное чувство — будто они знали друг друга всегда, но жизнь просто долго не позволяла им это признать. И больше уже они никогда не расставались. Оказалось, что и живут все довольно-таки близко друг к другу.
Как-то в свой очередной приезд к матери в монастырь Аня задумалась, прижалась к Светлане и сказала:
— Сначала нас разлучила война, потом твой муж, а теперь Бог.
И в этих словах было не обвинение, а усталость сердца, которое слишком долго училось ждать.
Но схимонахиня поцеловала свою дочь так тихо и бережно, будто боялась снова потерять ее даже в словах, и сказала:
— Что ты, Анечка! Милая моя девочка! Бог дал нам встретиться. Я вымолила у него прощенье, и он отправил тебя к Варваре, а она сказала тебе, где меня искать.
— Мамочка, но мы же снова не можем быть вместе! Ты же не уйдешь из монастыря, а я не стану монахиней… — и в этом голосе впервые прозвучала не боль потери, а страх новой разлуки, уже осознанной и взрослой.
— Этого и не требуется, Анюта… — ответила она, прижимая дочь к себе так, будто хотела передать ей через тепло рук все, что не смогла подарить за всю жизнь. — Наши души всегда были вместе. Они и сейчас вместе. И будут…
Спасибо всем, кто прожил вместе со мной жизнь моих героев! Низко кланяюсь вам, мои читатели, за ваши добрые сердца и умение сопереживать!
Эту маленькую повесть про Анечку и ее маму посвящаю всем матерям, которые так и не дождались своих детей!
Вечная память героям Блокады!
Если моя Муза заслужила поощрение, его можно подарить здесь.
Всех благодарю.
Татьяна Алимова