Не родись красивой 200
В письме Николай сообщал всё о той же службе. Писал о самом обычном, о том, что может служить покровом для главного. И уже среди этих строк, осторожно упоминал: Петя — его, Николая, племянник и сын Марины.
Фамилию он не называл.
Осторожность требовала скупости слов. Николай был уверен - Кондрат поймёт, если всё правда. Остальные подробности могли навредить. В конце Николай спрашивал брата, как тот живет, и как чувствует себя сын Кондрата – Петя?
**
Кондрата, вернувшегося из отпуска, уже ждали перемены. Всё произошло быстро. Ему сообщили о переводе в Никольск. Через несколько дней он уже передавал дела, разбирал бумаги, объяснял преемнику порядок, вникал в новые распоряжения и одновременно чувствовал, как внутри поднимается то редкое, крепкое удовлетворение, которое приходит, когда судьба вдруг сама начинает складываться так, как тебе нужно.
Ему недвусмысленно дали понять, что он может перевезти и жену в Никольск. Насчёт места работы для Лёли пока ничего точно не сказали, но заверили, что без дела она не останется. Эти слова Кондрат принял, как настоящий подарок. Значит, всё, о чём он думал с той самой минуты, как надел Лёле кольцо на палец, начинало обретать реальный, земной вид. Больше не нужно было строить одни только догадки, мучиться тем, как связать две раздельные жизни в одну. Появлялась возможность жить рядом. По-настоящему.
Он был рад этому повороту до глубины души. Хотел тотчас же ехать в Ельск, схватить Лёлю за руки, увидеть, как вспыхнут её глаза, как вся она оживёт от этой вести. Но именно теперь такая возможность не представлялась. Работа держала крепко. Всё было в движении, в переезде, в передаче дел, в новой служебной суете, и оттого радость его оставалась пока запертой в нём самом — живой, горячей, почти мучительной от невозможности разделить её сразу с женою.
Но среди этой светлой новости стоял другой вопрос, тяжёлый и неотступный.
Петя.
Теперь его нужно было оформлять на него документы. А вот тут у Кондрата всё внутри снова приходило в тревожное движение. Он лихорадочно искал решение и не находил такого, которое было бы чистым до конца.
С одной стороны, его успокаивал сам факт, что Николай на ребёнка не претендует. По крайней мере, прямо не претендовал. Не писал, не требовал, не обозначал себя отцом. Но с другой стороны, это же самое только сильнее будило непонимание. Если не Коля, тогда кто? Чей же на самом деле ребёнок?
Скорее всего, надо было писать Ольге и спрашивать прямо.
Но именно это решение и давалось тяжелее всего. Кондрат уже заранее подозревал: в ответ Ольга станет просить вернуть ей Петю. И, может быть, по совести, именно так и следовало бы сделать. Ведь если смотреть не со стороны силы, а по человеческой правде, мальчика она считала своим сыном. И если рассуждать холодно, законно, то у неё на него было не меньше права, чем у кого бы то ни было другого.
Но когда Кондрат забирал Петю, он не думал ни о бумагах, ни о дальнейших спорах. Тогда в нём жило одно — спасти мальчонку, сына Николая и Ольги. Вытащить. Не дать погибнуть. Не бросить на произвол случая. Всё остальное пришло потом и теперь вставало перед ним, как трудная, почти неразрешимая задача.
Письмо от Николая пришло накануне самого переезда в город. К этому времени Евдокия уже успела смириться с тем, что сына будет видеть всё реже. Не то чтобы сердце её перестало болеть — нет, оно болело по-прежнему, только уже тише, привычнее, как болит старое место, с которым человек научился жить. Единственное, что Кондрат твёрдо ей пообещал, — как только привезёт Лёлю в Никольск, они сразу приедут в родительский дом. Познакомит жену с родителями.
Евдокии не терпелось увидеть свою сноху — ту самую городскую Лёлю, которая теперь жила в её воображении уже почти сказочным существом.
Кондрат прочитав Колькино известие о том, что его ждёт сообщение, насторожился сразу. Если письмо для него отправлено на адрес дядьки Игната, значит, его нельзя было доверить общему вниманию, и что шло оно особой, осторожной дорогой.
Кондрат понял: в том письме есть что-то важное.
Потому по приезду в Никольск, едва успев немного оглядеться на новом месте, принять первые бумаги и понять, где что находится, он сразу же нашёл возможность навестить семью дяди.
Выйдя от дядьки Игната, Кондрат тут же вскрыл конверт.
То, что он прочитал, заставило его остановиться.
Он встал, как вкопанный посреди дороги, ему показалось, что земля под ногами вдруг качнулась.
— Этого не может быть... — вырвалось у него вслух.
Колька, верно, что-то напутал. Не так понял. Не то услышал. Не так сложил одно с другим.
Кондрат снова опустил взгляд на строчки. Прочитал медленнее. Потом ещё раз. И ещё. Но смысл не менялся, не расплывался, не оставлял лазейки для другого толкования. Николай писал прямо: Петя приходится ему, Николаю, племянником. И что это ребёнок Марины.
Кондрат почувствовал, как у него подкашиваются ноги.
Он даже представить себе не мог, что после той встречи в лесу Марина окажется тяжёлой. Эта мысль, такая простая теперь, такая беспощадная в своей ясности, ударила в него молотом. Его бросило в жар — резко, мучительно, так, что под шинелью сразу стало душно. А в следующую секунду так же внезапно окатило холодом. Будто вся кровь разом отлила от сердца.
Душа его трепетала, металась, а разум всё ещё отказывался принимать очевидное.
— Дурак... какой же я дурак... — проговорил он и хлопнул себя ладонью по лбу. — Ну почему она ничего не сказала?..
Чувства в нём менялись так стремительно, что он сам не успевал за ними. Полная растерянность, непонимание, изумление, смятение, глухая досада, попытка оправдать Марину, а потом снова недоумение — всё это шло одно за другим, без порядка, без передышки, одной огромной лавиной.
И среди этого бурного, тяжёлого смятения вдруг с пугающей ясностью всплыла картина того далёкого вечера на лесной поляне.
Тёплый воздух. Трава. Сумеречный свет. И Маринка — горячая, дерзкая, с тем бесстыдным, живым женским напором, перед которым он тогда не устоял. Она и вправду была тогда так обольстительна, так полна молодой силы, что он, как ни старался держать себя в руках, всё же не смог в тот миг оттолкнуть её. Сколько раз потом он проклинал эту слабость. Сколько раз выжигал в себе память о ней. Сколько раз старался забыть, будто ничего и не было. Будто тот вечер остался где-то вне его жизни, в стороне от неё.
Но вот оказалось — ничего не исчезло.
Всё продолжилось.
Всё отозвалось.
Всё жило своей страшной, скрытой жизнью.
— Но ведь ты не зря хотел жениться на ней, — сказал он сам себе почти с ожесточением, словно ища хоть какую-то опору среди этой внезапной правды.
И это тоже было истиной. Он и в самом деле собирался на ней жениться. Не по любви — тут он не лгал себе ни тогда, ни теперь, — но по совести. Обещал. Думал. Был готов. И если бы его не сорвали тогда с места, не отправили на учёбу, не закрутили дальше службой и всем последующим, всё могло бы пойти иначе.
Пока он был вдалеке, Марину арестовали.
И тут Кондрат снова застыл. Стало быть, она уже тогда носила под сердцем ребёнка. Уже тогда. А дальше — поезд, этап, тюрьма... Он лихорадочно прикидывал сроки, вспоминал всё, что знал о её судьбе, и постепенно отдельные куски начинали соединяться. Да, выходит, родила она уже перед этапом или в дороге. И Петя — тот самый мальчик, которого он сам забрал, о котором мучительно думал, чью судьбу всё это время не мог распутать, — его сын.
Его. Сын!
Это слово вдруг поднялось в нём с такой силой, что он даже зажмурился на миг.
Теперь многое становилось понятным. И то, почему сам он, ещё ничего не зная, с первой минуты почувствовал к ребёнку нечто большее, чем жалость или ответственность. Словно сама кровь узнала своё раньше разума.
Кондрата по-прежнему бросало то в жар, то в холод. Тело будто жило само по себе, не поспевая за тем, что творилось в душе. Мысли не слушались, не укладывались в привычную для него, строгую цепь. Всё в мире отступило, стушевалось, потеряло вес.