– Алло, Борис Аркадьевич? Передайте ему привет от Кати. Скажите – ждёт.
Я держала чужой телефон у уха и молчала. На том конце весело дышали в трубку, как будто я тоже должна была сейчас хихикнуть. А я смотрела на свои тапочки. На правой – дырка над большим пальцем. Двадцать восемь лет в браке, а тапочки всё те же.
– Алло? Девушка, вы слышите?
– Слышу, – сказала я. – Передам.
И тут же положила трубку.
Служебный телефон Бориса лежал на тумбочке в прихожей. Чёрный, с обмотанным синей изолентой углом. Он его «забыл» утром, когда умчался «на объект». Раньше он его никогда не забывал. Он его в туалет с собой носил.
А сегодня вот забыл.
Я стояла в прихожей одна. На кухне булькал борщ. Двадцать восемь лет я варила ему борщ. Свёклу запекала отдельно, как он любит – чтобы цвет был тёмный, винный. Капусту резала тоненько, не как мама учила, а как он попросил в первый год. Лук – мелко-мелко, чтобы «не чувствовался». Я и сейчас крошила лук, когда в прихожей зазвонил телефон.
В трубке был молодой голос. Очень молодой. Лет тридцать, не больше. И этот голос уже знал, как меня нет дома. То есть – думал, что меня нет дома. Думал, что трубку поднял Борис.
Я пошла на кухню, выключила газ под кастрюлей и села на табурет.
Борис у меня начальник цеха. Большой человек, как он сам говорит. Зарабатывает прилично, я не жалуюсь. Я бухгалтер на пенсии – ушла два года назад, сижу дома, пеку пироги, нянчу внучку по выходным. У нас дочка Лера, двадцать шесть, замужем, живёт отдельно. У нас двушка в спальном районе, машина, дача, всё как у людей.
Три последних года Борис ездил в командировки. Раньше – две в год, на завод-смежник. А с двадцать третьего вдруг как прорвало. То в Воронеж, то в Липецк, то в Тулу. Я даже стала календарь на холодильнике вести – чтобы помнить, когда он дома, когда нет. Получалось четырнадцать поездок за год. Четырнадцать.
Я тогда смеялась. Говорила Лере: «Папка наш в большие люди вышел, директор скоро будет». Лера смотрела на меня странно. Молчала.
Сейчас я вспомнила этот её взгляд.
Телефон в прихожей зазвонил снова. Я сидела на табурете и смотрела в стену. На стене висел календарь с котятами – подарок от внучки. Семь звонков. Восемь. Десять. Потом тишина.
И я вдруг поняла, что у меня совсем не дрожат руки. Я ждала, что будут дрожать – как в кино показывают. А они лежали на коленях спокойные, с короткими ногтями, с пятнышком от свёклы на указательном пальце.
Я встала, подошла к телефону, посмотрела на экран.
«Катюша – 11 пропущенных».
Катюша. Не Екатерина Сергеевна. Не «Катя из бухгалтерии». Катюша.
Я взяла свой собственный телефон и сфотографировала экран. Не знаю зачем. Просто сфотографировала. Потом положила служебный обратно, точно так же, как он лежал – чёрным углом к стене, изолентой вверх. Чтобы Борис не заметил, что его трогали.
Вернулась на кухню, включила газ под борщом и стала помешивать.
Борщ пах как всегда. Двадцать восемь лет так пах.
В шесть пришёл Борис. Бросил куртку на вешалку, прошлёпал на кухню в носках, заглянул в кастрюлю.
– Вкусно пахнет, мать. Сейчас руки помою.
Мать. Он меня лет пятнадцать «матерью» зовёт. Я когда-то не возражала.
– Боря, – сказала я ему в спину. – Тебе телефон служебный звонил. Раз десять, наверное.
Он замер на секунду. Только на секунду. Потом так же спокойно пошёл в ванную.
– А, это с базы, наверное. Я им потом перезвоню.
– С базы. Понятно.
Я налила ему борщ в его любимую тарелку. С васильками по краю. Поставила сметану. Хлеб порезала. Села напротив.
Борис ел и рассказывал что-то про новую смену, про Витьку из третьего цеха, про директора, который «опять психанул». Я кивала.
А внутри меня уже шла своя бухгалтерия.
На следующий день я открыла наш интернет-банк.
Я бухгалтер. Тридцать четыре года стажа. Я умею читать выписки лучше, чем романы.
Зарплатная карта Бориса была привязана к нашему общему счёту. Он сам так попросил, когда мы брали квартиру в ипотеку – «чтобы тебе всё было видно, мать, я ничего не скрываю». Я тогда его обняла. Он действительно ничего не скрывал. Тогда.
Я открыла выписку за двадцать третий год. Январь, февраль, март. Заправки, продукты, заправки, продукты. Всё как обычно. Апрель. Заправки, заправки, ещё заправки. И вдруг – цветы. Три тысячи. Цветочный магазин «Розалия». Я нахмурилась. У меня день рождения в августе. У дочки – в октябре. У свекрови – в ноябре. Какие цветы в апреле?
Я прокрутила дальше.
Май – ресторан «Тоскана», пять с половиной. Июнь – отель «Парус», восемь с лишним. Июль – опять «Тоскана», и опять, и опять.
Я взяла блокнот. Обычный, в клеточку, с медведем на обложке – внучка подарила. И стала выписывать. По месяцам. По категориям. Цветы. Рестораны. Гостиницы. «Бензин». Сорок семь тысяч в месяц на бензин при том, что машина стоит во дворе и за месяц проходит от силы триста километров. Я считала. Я бухгалтер.
К вечеру у меня было три листа. Три исписанных листа.
И сумма. Я подвела сумму – по привычке, как в отчёте. За три года, с двадцать третьего по двадцать шестой, мимо нашего общего счёта прошло почти полтора миллиона рублей. Полтора. Миллиона.
На юбилей мне в августе он подарил сковородку. Хорошую, с антипригарным покрытием, тысяча двести рублей. Я тогда поцеловала его в щёку и сказала «спасибо, родной». Сковородка до сих пор висит на кухне. На ней я сегодня жарила ему котлеты.
Я смотрела на свои три листа и думала: ну и дура же ты, Капа.
Не плакалось. Совсем. Я ждала слёз – их не было. Было что-то другое. Холодное и спокойное, как вода из колодца у мамы в деревне. Опускаешь руку – и аж до кости.
Я сделала копии всех выписок. Распечатала на нашем стареньком принтере. Сложила в синюю папку с надписью «Коммуналка». Папку убрала в свой шкаф, под стопку колготок – туда Борис никогда не лез. Двадцать восемь лет в одном доме – а в мой шкаф ни разу.
Потом я открыла интернет-банк ещё раз и оформила себе отдельный счёт. На свою девичью фамилию. И перевела туда свою пенсию за два месяца – сто двенадцать тысяч. Немного, но мои.
Закрыла ноутбук. Пошла на кухню. Помыла сковородку за тысячу двести.
В прихожей хлопнула дверь.
– Мать, я дома! Жрать давай!
– Иду, Боря, – сказала я. – Иду.
Котлеты были румяные. Я положила ему четыре. Себе – одну. Он не заметил.
Через неделю я столкнулась в подъезде с Клавдией Михайловной с пятого этажа.
Клавдия Михайловна – это такой человек, которого в любом доме есть один экземпляр. Сидит на лавочке, всё видит, всё слышит, всех знает. Я её обычно стороной обходила, как все нормальные жильцы. А тут она меня в лифте поймала.
– Капочка! Капочка, а кто это к вам в среду приходила?
Я нажала на кнопку четвёртого. Двери лифта закрылись.
– В какую среду?
– Ну в прошлую. Я как раз с собачкой вышла, часов в семь. Девушка такая, молоденькая, в красном пальтишке. Кудрявая, с букетом. К Борису Аркадьевичу, говорит, пришла. Я её к вам наверх отправила. А то, может, я перепутала?
В лифте было тесно и пахло её духами – чем-то приторным, с ванилью.
– Не перепутали, Клавдия Михайловна, – сказала я. – Это сестра его двоюродная. Из Воронежа.
– А-а-а, – протянула она и посмотрела мне в глаза. И я поняла, что она знает, что я вру. И что она знает, что я знаю, что она знает.
Лифт остановился. Я вышла на свою площадку. Клавдия Михайловна уехала дальше.
Я открыла дверь, зашла в квартиру и встала посреди прихожей. На вешалке висела куртка Бориса. На полу стояли его ботинки. На тумбочке лежал служебный телефон – на своём обычном месте, чёрным углом к стене.
Сюда. Она приходила сюда. В мою прихожую. Снимала своё красное пальтишко вот на эту вешалку – туда, где висит мой пуховик. Может, ставила сапоги вот сюда, рядом с моими тапками с дыркой. Может, заходила на мою кухню, открывала мой холодильник, ела мой борщ.
В среду я была у Леры. Уехала с утра, вернулась вечером, в десять. Помню, как Борис открыл мне дверь – свежий, в чистой рубашке, пахло одеколоном и почему-то цветами. Я ещё подумала: «как хорошо у нас дома пахнет».
Я тогда подумала.
Села на тумбочку, прямо на телефон. Услышала, как он хрустнул подо мной. Встала, посмотрела – экран треснул. Вот и хорошо.
В тот же вечер я позвонила Лере.
– Дочь, мне нужен слесарь. Хороший. Чтобы замки поменял.
Лера молчала секунд пять. Потом сказала:
– Мам. Ты узнала?
– Узнала.
– Я тебе три года хотела сказать.
– Я знаю, дочь. Я по твоим глазам видела. Просто была дура.
– Мам, погоди.
– Слесаря, Лера. К пятнице. Папа в командировку едет в среду на три дня.
Слесарь пришёл в четверг утром, через час после того, как Борис уехал «в Тулу». Спокойный мужик лет шестидесяти, с прокуренными усами. Поменял оба замка – верхний и нижний. Дал мне два новых комплекта ключей. Взял восемь тысяч. Я заплатила со своей карты, той самой, новой.
Когда он ушёл, я закрыла дверь на оба замка изнутри. Прислонилась к ней спиной. Постояла так минуту.
В квартире было тихо. Очень тихо. Не звонил уже ни мой телефон, ни служебный (его Борис на этот раз с собой взял). Не работал телевизор. Только за окном где-то лаяла собака.
Я прошла на кухню, налила себе чаю с лимоном. Села к окну. На подоконнике стояла герань – я её поливала тридцать лет, с самого переезда сюда. Герань цвела розовым. Я смотрела на неё и думала: а ведь хорошо.
Хорошо одной в своей квартире.
Только это пока. Пока он в Туле. И пока он ничего не знает. А через три дня он приедет – с пакетом грязных рубашек, с дежурным «здравствуй, мать», с уверенностью, что у него тут всё схвачено.
И я вдруг поняла, что мне нужен не просто разговор. Не кухонная сцена с битьём посуды. Мне нужно, чтобы он понял, какая я дура была. И чтобы все вокруг тоже поняли.
Через две недели у меня юбилей. Пятьдесят пять. Гости уже приглашены. Свекровь Зоя Павловна обещала приехать – она у нас почётный гость, мать единственного сыночка.
Я допила чай, помыла кружку и пошла в спальню – писать список подарков, которые я подарю Боре.
Юбилей назначили на субботу.
Я заказала кафе – маленькое, на двадцать мест, на нашей улице. Хозяйка Айгуль – моя бывшая клиентка ещё с тех времён, когда я вела ей бухгалтерию. Договорились на шесть вечера. Стол по моему меню: оливье, сельдь под шубой, буженина, два горячих, торт «Птичье молоко». Всё как у людей.
Гостей было восемнадцать. Лера с мужем. Брат мой Володя с женой. Две моих подруги – Тамара и Раиса, мы дружим со школы. Пара коллег с моей бывшей работы. Соседи – Клавдия Михайловна напросилась сама, я не смогла отказать (а может, и не хотела). И конечно, со стороны Бориса – его мать Зоя Павловна, его сестра Лидия с мужем, два кума.
Борис весь день суетился. Купил мне букет – красные розы, девятнадцать штук. Подарил утром, сказал «поздравляю, мать, ты у меня самая лучшая». Я взяла букет, поцеловала его в щёку. Щека пахла его одеколоном – тем самым, который я ему в прошлом году на день рождения подарила. «Хьюго босс», три тысячи восемьсот.
Он, наверное, тем же одеколоном пахнул, когда к Кате ездил.
В кафе мы приехали в половине шестого. Я была в новом платье – тёмно-синее, до колена, с белым воротничком. Волосы у парикмахерши уложила. Серьги мамины надела, золотые с гранатом. Капитолина Сергеевна, юбилярша, пятьдесят пять лет, всё как положено.
В сумочке у меня лежал плотный жёлтый конверт. Я его весь день из рук не выпускала.
Гости начали собираться к шести. Расселись, налили шампанского. Тамада – дочка Айгуль, симпатичная девочка – запустила первый тост. Обо мне говорили хорошие слова. Лера расплакалась, сказала «мама, ты у меня самая сильная». Я улыбалась. Борис сидел рядом, держал меня за руку. Его рука была тёплой и чуть потной.
Зоя Павловна подняла бокал третьей.
– Капочка, – сказала она, – ты знаешь, я тебя не всегда хвалила. Бывало, и ругала. Но скажу как есть: повезло моему Бореньке. Двадцать восемь лет – и ни одной ссоры серьёзной. Береги его, дочка. Он у меня один.
Я кивнула. Все выпили.
Подали горячее. Заиграла музыка. Кто-то пошёл танцевать. Борис ел и расхваливал буженину. Зоя Павловна, ей семьдесят восемь, сидела во главе стола – в синем костюме, с брошкой, с подведёнными губами. Гордая.
Я посмотрела на часы. Семь сорок. Пора.
Я постучала вилкой по бокалу.
– Дорогие мои. Можно я скажу?
Все обернулись. Музыку Айгуль приглушила. Борис улыбнулся мне снисходительно – мол, давай, мать, говори свой тост.
Я встала. Взяла из сумочки жёлтый конверт.
– Я хочу сказать спасибо мужу. Двадцать восемь лет вместе. Это много. Боря у меня хороший работник, начальник цеха, уважаемый человек. И я ему сегодня тоже хочу подарок сделать. У меня юбилей, но и ему перепадёт. Один раз за двадцать восемь лет можно.
Гости засмеялись. Борис расцвёл. Зоя Павловна закивала: «Молодец, Капочка, молодец».
Я открыла конверт.
– Боря, иди сюда. Подойди к жене.
Он встал, подошёл, обнял меня за плечи. От него пахло коньяком и тем самым одеколоном.
– Это, – сказала я и положила первый лист на стол перед всеми, – выписка по нашей с тобой общей карте за апрель двадцать третьего года. Цветы из магазина «Розалия», три тысячи. У меня день рождения в августе. У Леры – в октябре. У мамы твоей – в ноябре. Кому цветы, Боря?
В кафе стало тихо. Музыка ещё играла – тихонько, какая-то лирическая. Айгуль за стойкой замерла с полотенцем в руках.
Борис снял руку с моих плеч.
– Капа. Капа, ты что.
– А это, – я положила второй лист, – выписка за июнь. Отель «Парус», восемь тысяч триста. Двухместный номер. Я тогда была у мамы в деревне, помнишь? Огород копала. С кем ты в «Парусе» жил, Боря?
Зоя Павловна привстала.
– Капитолина! Да что ты несёшь!
– А это, – третий лист, – все твои «командировки» за прошлый год. Четырнадцать штук. Я посчитала. Бухгалтер я, мама, вы знаете. Сорок семь тысяч в месяц на бензин. Машина во дворе. Триста километров пробега за месяц. Куда бензин, Боря?
Лера сидела бледная, как стена. Муж её держал её за руку.
Я положила четвёртый лист – с фотографией. Это Лера мне нашла, через знакомых, через инстаграм, не знаю как, я не спрашивала. На фотографии была кудрявая девушка лет тридцати, в красном пальто, улыбалась в камеру.
– Это Катя. Катюша. Тридцать четыре года. Борису в этом году исполнилось пятьдесят семь. Разница двадцать три года. Три года она у тебя есть, Боря. Три года. Полтора миллиона рублей я насчитала. Мимо нашего общего счёта. Из общего бюджета. Из моей пенсии в том числе.
Тамара уронила бокал. Стекло тут же звякнуло о пол.
– Капочка, – прошептала свекровь. – Капочка, доченька. Это неправда. Скажи, что неправда. Боря! Боря, скажи!
Борис стоял красный. Открывал рот и закрывал. Он не нашёл, что сказать.
– И вот мой подарок тебе, Боря, – я достала из конверта последний лист. – Это заявление в загс. Я подала позавчера. Развод через месяц. Замки в квартире я уже сменила. Твои вещи я сложила в чемоданы – они в гараже. Ключи от гаража тебе мама твоя передаст, она одна знает где запасные. Поедешь к ней пока, ладно? У неё двушка, поместишься.
Я повернулась к Зое Павловне.
– Мама, простите, что испортила вечер. Но я двадцать восемь лет терпела ваше «Боренька единственный». Послушайте теперь, какой он у вас единственный.
Я села. Налила себе шампанского. Подняла бокал.
– За меня, девочки. Пятьдесят пять. Поздравьте уж как-нибудь.
Тамара первая встала. Подняла бокал. За ней Раиса. За ней Лера. За ней мой брат Володя. За ней ещё кто-то и ещё кто-то.
Зоя Павловна сидела с открытым ртом и смотрела на сына.
Борис вышел из кафе. Без куртки, в одной рубашке. Дверь хлопнула.
Я стояла у окна кафе и смотрела, как он идёт по улице – ссутулившись, без куртки, в одних брюках и рубашке. Снега уже не было, но дул сырой ноябрьский ветер. Дойдёт.
Гости вокруг меня молчали. Айгуль тихо подошла, поставила передо мной новый бокал и сказала:
– Капитолина Сергеевна, торт нести?
– Неси, Айгулечка. Конечно неси. У меня юбилей.
Торт принесли. С пятью большими свечками и пятью маленькими. Я задула все одиннадцать с одного раза. Загадала желание – какое, не скажу. Гости захлопали. Кто-то засмеялся первый, потом ещё один, и стало почти как раньше. Почти.
Лера обняла меня сзади.
– Мам. Ты сильная. Я бы так не смогла.
– Смогла бы, дочь. Когда припрёт – все могут.
Зоя Павловна ушла молча. Не попрощалась. Лидия, сестра Бориса, тоже ушла – но перед уходом подошла ко мне, посмотрела в глаза и сказала тихо: «Капа. Прости за брата. Он дурак». И ушла.
Кумовья со стороны Бориса остались. Сидели тихо, ели торт. Один из них, Анатолий, поднял бокал и сказал:
– За Капитолину Сергеевну. За женщину, которая не побоялась.
Я выпила.
Домой я шла пешком – Лера предлагала такси, я отказалась. Хотелось воздуха. Шла по нашей улице, мимо аптеки, мимо «Магнита», мимо детской площадки, на которой мы с маленькой Лерой когда-то лепили снежных баб. Шла и считала шаги. Сто. Двести. Триста.
Пришла домой. Открыла дверь новым ключом. Вошла, разулась, поставила тапочки – мои, с дыркой. Пошла на кухню, поставила чайник.
В прихожей было пусто. Куртки Бориса не было – он её утром забрал на работу. Ботинок не было – он их в кафе оставил, в гардеробе. Только мой пуховик висел на вешалке. И мои сапоги стояли на полу.
Я налила себе чаю. Села к окну. Герань всё цвела розовым.
И тишина была такая, какой у меня не было двадцать восемь лет.
Только это пока. Завтра начнётся другое – звонки, истерики свекрови, попытки Бориса «всё объяснить». Я уже знала, что будут.
Но сегодня – тишина. И герань. И мои сто двенадцать тысяч на отдельной карте.
Прошло два месяца.
Развод оформили в декабре, без задержек – оба согласны, имущество делим пополам. Квартиру оставляем мне с тем, что я выкупаю у Бориса его половину в рассрочку на пять лет. Адвокат у меня – Лерин знакомый, хороший парень, всё устроил.
Борис живёт у матери. Зоя Павловна по-прежнему обзванивает родню и рассказывает, какая я стерва, какая интриганка, как я «опозорила сыночка при всём честном народе». Половина родни ей верит. Половина – нет. Тётя Валя из Курска позвонила мне сама, сказала: «Капа, я на твоей стороне, держись». Я заплакала тогда первый раз за два месяца.
Катя пропала. Куда – не знаю и знать не хочу. Лера сказала, что она удалила свой инстаграм через неделю после юбилея. Может, испугалась, что я ей предъявлю. А я ей и не собиралась ничего предъявлять. Она мне никто.
Борис писал мне трижды. Первый раз – «Капа, давай поговорим». Второй раз – «Я был дураком, прости». Третий раз – «У мамы тяжело, она болеет, ей восемьдесят скоро». Я не ответила ни разу. Ни одного слова.
Клавдия Михайловна с пятого этажа теперь со мной здоровается за руку. Говорит «Капочка, держитесь, вы умница». Я ей улыбаюсь.
Сплю я на всей кровати. По диагонали, как я в детстве спала. Утром встаю, варю себе кофе – не борщ, кофе. Себе варю. И никто мне не кричит «жрать давай».
Иногда мне снится Борис. Не злой и не виноватый – обычный. Сидит на кухне, ест мой борщ, рассказывает про Витьку из третьего цеха. Я просыпаюсь и долго лежу, глядя в потолок. Не плачу. Просто лежу.
Свекровь вчера через Лидию передала: «Скажи этой, что мать на грани инфаркта, пусть приедет повиниться». Я Лидии ответила: «Передайте Зое Павловне, что я двадцать восемь лет варила её сыну борщ и никто не повинился ни разу. Пусть теперь варит сама».
Лидия засмеялась в трубку. Сказала: «Капа, ты молодец. Я бы так не смогла».
А я думаю – правда ли молодец?
Может, надо было тихонько. Дома, на кухне, без свидетелей. Поговорить, разобраться, дать второй шанс. Двадцать восемь лет всё-таки. Может, я зря на собственном юбилее устроила суд при свекрови, при сёстрах, при кумовьях. Может, я и правда стерва, как Зоя Павловна теперь всем рассказывает.
А может – нет.
Перегнула я тогда в кафе, девочки? Или правильно сделала?