Июль выдался жарким и сухим. Поля выгорели до желтизны, пыль стояла над дорогами такая, что дышать было нечем. Алексей пропадал в садах с утра до ночи, осунулся, обгорел на солнце, руки его покрылись царапинами от дикой поросли, но глаза горели все ярче. Он нашел то, что искал: в дальнем конце старого вишневого сада, среди запущенных, больных деревьев, сохранились несколько кустов дикой, но удивительно стойкой породы. Они давали мелкую, терпкую ягоду, но болели меньше других и не боялись засухи.
— Вот он, наш шанс, — сказал он как-то вечером Худякову, показывая завернутые в мокрую мешковину черенки. — Привьем на них райские сорта. Получим зимостойкое, устойчивое дерево. Сила дичка плюс нежность культурного.
Худяков покрутил черенки в руках, понюхал, словно мог определить их судьбу по запаху.
— Дело говоришь, — признал он нехотя. — Только где мы столько подвоя возьмем? Дичка этого — вон пять кустов.
— Размножим, — упрямо сказал Алексей. — Отводками, черенкованием. Мне нужна теплица и человек в помощь. Варвара обещала помочь, она в школе биологию вела, у нее рука легкая.
Имя дочери заставило Худякова напрячься. Он посмотрел на Алексея исподлобья, долго, пристально.
— Варьку не трожь, — сказал он негромко, но весомо. — Помощников я тебе других найду.
Он нашел — двух пожилых колхозниц, тетю Зину и тетю Пашу, которые копались в земле медленно, но основательно, и восьмиклассника Витьку, вечно голодного и вездесущего. Но Варя все равно приходила. Сначала — якобы по делам правления, приносила накладные или ведомости. Потом — просто так.
Она появлялась в саду в сумерках, когда солнце уже садилось и жара спадала. Надевала старенькую панаму, брала секатор и молча работала рядом, ловко срезая лишнюю поросль. Они почти не разговаривали — слова были лишними. Иногда их пальцы встречались на одной ветке, и тогда оба замирали, не дыша, боясь спугнуть это хрупкое, запретное счастье.
— Уедете, — однажды сказала Варя, не поднимая глаз. — Зимой уедете, когда здесь все серое станет. В городе у вас там… свет, театры.
— Нет, — ответил Алексей, вкладывая в это слово всю свою решимость. — Я здесь. Я сад посажу. Через пять лет он зацветет. Хочу, чтобы вы… чтобы ты его увидела.
Она подняла на него глаза — влажные, блестящие в лунном свете. И улыбнулась по-настоящему, не той дежурной, спокойной улыбкой, которой одаривала всех, а открыто, доверчиво, словно скинула тяжелую ношу.
— Увижу, — сказала она. — Обязательно увижу.
В ту ночь он провожал ее до дома. Шли молча, но расстояние между ними исчезло — он чувствовал тепло ее плеча, слышал ее дыхание. У калитки она остановилась, обернулась. Черемуха давно отцвела, но в воздухе висел другой запах — скошенной травы, нагретой за день земли, и ее, Варин, чистый, волнующий запах.
— Алексей, — прошептала она, и в этом шепоте было столько надежды и страха, что у него перехватило дыхание.
Он сделал шаг, взял ее за руку. Пальцы ее были прохладными, несмотря на жару, и мелко дрожали.
— Я не уеду, — повторил он, наклоняясь к ее лицу. — Клянусь.
Она не отстранилась. Их губы встретились — робко, неумело, но с такой силой, что земля, казалось, ушла из-под ног. А потом она вдруг отпрянула, испуганно оглянулась на темные окна дома.
— Идите, — сказала она быстро, почти грубо. — Идите, ради бога. Увидят.
Он ушел, пьяный от ее губ, от ее близости, от безумной, невероятной надежды. И не заметил, как за углом соседнего дома метнулась тень, как притаился там кто-то, наблюдая, стиснув зубы.
***
Степан Коваль знал все. Ему доложили — Витька-восьмиклассник, которому за пачку печенья поручили проследить за агрономом, или тетка Глаша, шепнувшая Михеичу, что «жилец ее допоздна шастает». Теперь не нужно было следить — все и так было ясно.
Он не спал третью ночь. Лежал на кровати в своей просторной хате, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Варя снилась ему каждую ночь — не та Варя, что работала в правлении, серьезная и недоступная, а девчонка в веснушках, с которой они бегали на рыбалку, которую он учил плавать, которой носил в школу букеты черемухи. Он ждал три года. Ждал, пока она доучится, пока отец даст добро, пока он сам встанет на ноги. Три года он терпеливо строил их будущее — дом расширил, корову купил, в районе зарекомендовал себя так, что сам председатель с ним считался.
И теперь какой-то городской выскочка, с руками, не знавшими кувалды, с голосом, не охрипшим на ветру, в одно мгновение рушил все.
— Не отдам, — прошептал Степан в темноту, и голос его прозвучал глухо, как выстрел в подушку.
Утром он поехал к Худяковым. Не к председателю — к ней. Варя вышла на крыльцо с ведром, увидела его и замерла.
— Степан… — начала она, и в голосе ее он услышал то, что заставило его сердце сжаться от боли. Не радость, не смущение — вину. Она смотрела на него виноватыми глазами, и это было хуже всего.
— Гуляешь? — спросил он, слезая с мотороллера. Голос его звучал ровно, но глаза горели лихорадочным огнем. — С агрономом этим гуляешь?
— Степан, не надо, — тихо сказала Варя. — Мы с тобой… мы же ничего не решали. Ты свататься не приезжал, слова не сказал.
— Ждал, — бросил он жестко. — Твой батя знал, что я жду. Весь колхоз знал. А ты… — Он шагнул к ней, и она невольно отступила к дверям. — Ты моя! С самого детства моя! И я никому тебя не отдам.
— Не смей! — Варя выпрямилась, и в голосе ее зазвенел металл, которого Степан никогда раньше не слышал. — Я не вещь, чтобы меня «отдавать» или не отдавать. Я сама решаю.
Он замер, глядя на нее. Она была прекрасна в своем гневе — раскрасневшаяся, с горящими глазами. Но не для него. Она горела для другого.
— Решаешь? — переспросил он тихо. — Ну решай. Только помни: пришлый он. Уедет. А я здесь буду. Всегда здесь был.
Он развернулся, сел на мотороллер и уехал, не оглядываясь. Варя стояла на крыльце, глядя ему вслед, и чувствовала, как внутри нее нарастает ледяной страх. Она знала Степана — знала его упрямство, его жесткую, непримиримую натуру. Он не отступится. Он не умел отступать.
***
Прошло три дня...
Алексей пришел в сад утром и увидел, что теплица, которую он строил целую неделю — пленка, деревянный каркас, аккуратно вкопанные столбики, — разнесена в щепки. Пленка висела клочьями, черенки, которые он приготовил для прививки, были выдернуты из влажного песка и растоптаны. Кто-то прошелся по ним тяжелыми сапогами, вминая в землю то, что должно было стать началом нового сада.
Алексей стоял среди этого разорения, и руки его тряслись — от бешенства, от бессилия, от холодного понимания, что это только начало. Подошел Витька-восьмиклассник, виновато шмыгая носом.
— Я не видел, дядь Лёш, — забормотал он, отводя глаза. — Я ж отлучился на минуту, воды попить…
— Кто? — спросил Алексей, не оборачиваясь. Голос его был страшен — тихий, спокойный, но такой, что Витька попятился.
— Не знаю я, — затараторил парнишка. — Темно было. Может, хулиганы из соседней деревни… у них свои…
— Врешь, — Алексей повернулся к нему, и Витька съежился. — Ты все видел. Или знаешь, кто.
— Не могу я, — прошептал Витька, оглядываясь. — Он же меня убьет. Он всех нас…
— Ступай, — сказал Алексей устало. — Ступай.
Он остался один посреди разоренной теплицы. Поднял с земли растоптанный черенок дичка — того самого, выносливого, на который он возлагал столько надежд. Кора была содрана, почки обломаны.
— Степан, — прошептал он в пустоту. — Это твоя работа.
В нем поднималась глухая, животная ярость. Он хотел сейчас же идти на мехдвор, схватить Коваля за грудки, ударить, заставить ответить. Но где-то глубоко, под слоем гнева, холодный рассудок шептал: «Не смей. Он ждет этого. Только этого и ждет. Ударишь — и ты чужой, пришлый, задира. Он — свой, защищающий свою невесту. И вся деревня будет на его стороне».
Алексей сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и медленно выдохнул. Он не пойдет. Не сейчас.
Пришла Варя. Увидела разоренную теплицу, всплеснула руками, побледнела.
— Это он, — сказала она, и голос ее дрожал. — Я знала, что так будет. Он… он ревнивый. С детства. Если что его — не отдаст никому.
— Он ответит, — глухо сказал Алексей. — Законом ответит. Я заявление напишу в райком.
— Не надо, — Варя схватила его за руку. — Не надо, Леша. Ты не знаешь. Михеич, отец его… он полрайона держит. Тебя выставят. Скажут — сам виноват, не уберег. А Степан… он хуже станет. Он…
— Что он сделает? — Алексей посмотрел ей в глаза. — Убьет меня?
Она молчала, и молчание это было страшнее любых слов.
Вечером того же дня Алексей сидел на крыльце тетки Глаши, перебирая уцелевшие черенки. Тетка Глаша вышла, постояла, глядя на его согнутую спину, и неожиданно мягко сказала:
— Ты, паря, не ходи туда. Не ходи к Ковалям. Степан — он добрый, когда по-его. А когда поперек — зверь. А Михеич… Михеич и зверем не станет. Он просто сотрет. Как не было.
— Я никуда не пойду, — ответил Алексей, не поднимая головы. — У меня сад.
— Сад, — старуха вздохнула. — Сад — дело хорошее. Только помни: корни у деревьев глубокие, но и рвать их — земля болит. — Она помолчала, добавила тихо: — И Варьку пожалей. Ей здесь жить. С кем бы она ни осталась.
Старуха ушла, а Алексей остался один. На западе, за полями, собиралась гроза. Тяжелые лиловые тучи ползли медленно, закрывая звезду за звездой.
Он смотрел на небо и думал о том, что гроза неизбежна. Она уже здесь — не на горизонте, а внутри него, внутри Вари, внутри Степана, внутри этого села, которое вот-вот разорвет противоречие между старым и новым, между корнями и ветром, между долгом и любовью.
Где-то вдалеке глухо ударил первый гром. И Алексей понял, что это только начало. Самая страшная гроза еще впереди.
Продолжение следует ...