Глава пятая
Тоннер, с детства понимавший толк в сладостях (родители держали модную в Петербурге кондитерскую), был приятно поражен поданными к чаю пирожными. С удовольствием уплетал и выпеченные колечками меренги, воздушную сладость которых оттеняло фисташковое мороженое, и ананасовый жилей. Тонкий вкус заморского плода полностью потерял характерную терпкость, и доктор решил посоветовать родителям добавить сие угощение в меню заведения.
Вера Алексеевна, подробно расспросив, интерес к Тоннеру утратила. Да, его отец – французский дворянин. Но поместье в кармане не привезешь. Продав небольшое количество семейных драгоценностей, Анри де Тоннэ открыл свое дело в России. Но кроме Ильи, завел еще четверых детей, так что наследником доктор был небогатым. А мать и вовсе не дворянка! Старший Тоннер женился по любви на девушке из Немецкой слободы.
Ольгу Митрофановну Суховскую сии подробности, торопливо сообщенные на ушко, ни капельки не смутили. Чокаясь с Тоннером, необъятная помещица заговорщически сказала:
– Я хочу поговорить с вами, как с доктором.
– К вашим услугам, сударыня!
– Не здесь и не сейчас, – томно прошептала Суховская. – Тут людно, а с доктором надобно говорить интимно, как на исповеди.
– Разумеется, Ольга Митрофановна, иначе врач не сумеет помочь, – уныло согласился Тоннер.
Исповедь настигла бы доктора намного раньше, но во время перерыва у Суховской случилось неотложное дело. Небольшой, но очень плодородный луг находился как раз на границе ее поместья и угодий Горлыбина и не первый десяток лет служил яблоком раздора. Каждый считал его своим. Бывало, днем крестьяне Суховской лужок выкосят, а ночью люди Горлыбина приедут и сено увезут.
Переговоры на высшем уровне ни к чему не привели. Обе стороны были уверены в своей правоте. В уездном кадастре записи про сей луг были утеряны, а судебные споры, благодаря искусству жадных стряпчих, закончились без результата.
Сталкиваясь с Горлыбиными, Суховская непременно начинала выяснять с ними отношения. С покойной Натальей Саввишной однажды чуть до рукопашной не дошло. После ее кончины объектом атак стал сам Горлыбин. Суховская считала его глупым и непрактичным, поначалу надеялась на легкую победу, но тот стойко, можно сказать изобретательно, держал оборону.
Пока остальные гости наслаждались послеобеденным моционом, Ольга Митрофановна, как кошка воробья, с высокого крыльца выслеживала Горлыбина. Увидев, что он в одиночку забрел на неширокую тропинку, с неожиданной резвостью бросилась за ним. Загородив роскошным телом путь, Суховская с жаром стала убеждать соседа более не претендовать на принадлежащий ей по праву луг. Горлыбин слушал ее, как свой оркестр: закрыв глаза и чуть покачиваясь на ветру. Когда помещица иссякла, он мягко заметил:
– Ольга Митрофановна, слишком стакатто! Не смог уловить смысл. Повторите, пожалуйста, модерато.
Замявшаяся Суховская начала по новой, более плавно и громче, боясь, что закрывший глаза Горлыбин заснет.
– Лучше, гораздо лучше, Ольга Митрофановна, – похвалил музыкант. – Только зачем так форте? Пьяниссимо, пьяниссимо, умоляю вас!
Помещица так возмутилась, что сошла с тропинки, открыв Горлыбину дорогу. Для своих лет поклонник Моцарта бегал довольно резво, и Суховская, с трудом за ним поспевая, повторила свою речь в третий раз, но уже тише. Выйдя к пруду, где как раз начиналось состязание в стрельбе, Горлыбин вновь ее похвалил:
– Прекрасно, Ольга Митрофановна, прекрасно! Еще пяток репетиций – и я буду удовлетворен.
– Что вы мне зубы-то заговариваете! – потеряла терпение Суховская, но тут Веригин первым попал в бутылку, и владелец оркестра ее перебил:
– Посмотрите, ну посмотрите скорей! Какой выстрел!
Ольга Митрофановна сдуру попыталась глянуть на постамент. Из-за невысокого роста ей пришлось приподняться на цыпочки, что при ее весе было не так-то просто. Налюбовавшись разбитой бутылкой, Суховская обнаружила, что Горлыбин исчез. И как она его ни высматривала, даже на крыльцо снова взбиралась, – до самого десерта не нашла.
Сейчас, за столом, их разделяло безопасное расстояние, и Горлыбин наслаждался чаем под звуки своего оркестра.
Быстро расправившись с десертом, Маша Растоцкая приказала слуге принести альбом. Еще утром девушка любила Митеньку. Шесть месяцев он забрасывал ее любовными письмами, так пылко описывая свои чувства, что растопил бы даже и не столь романтическое сердце. Но лишь увидев Тучина, Маша поняла: это – Он! Красив, умен, талантлив, богат! Саша ей так понравился, что хоть сейчас заняла бы место невесты за свадебным столом. К тучинским пухлым, под детскими усиками, губам хотелось прильнуть и крепко-крепко поцеловать, а потом выйти в парк. Конечно, одним, без всяких Лидочек. И гулять всю ночь, нежно обняв друг друга. Интересно, любит ли Саша стихи? Если да, то читали бы наизусть. Можно по очереди, а лучше взахлеб, перебивая друг друга – строчку она, строчку он.
Принесли альбом, и Александр с удовольствием принялся рисовать в нем Машеньку. Любуясь счастливой девушкой, с удовольствием позировавшей Тучину, Илья Андреевич внезапно понял: Вера Алексеевна права! Пора жениться! Вот доцент Щукин – прекрасный был терапевт, отдавал всего себя работе, даже жил в клинике. Там и умер, тридцати семи годов. На обходе захрипел внезапно, упал и отдал Богу душу. Маленький сгусток крови закупорил доценту легочную артерию. И что оставил после себя Щукин? Да ничего. Скелет, который завещал Академии! Ни детей, ни жены! Не успел.
Князь явно чувствовал себя не в своей тарелке. Почти не ел, лишь задумчиво ковырял десерты вилочкой, на вопросы жены отвечал невпопад. Почувствовав его настроение, она деликатно оставила мужа в покое и принялась мило беседовать с Веригиным, чему Павел Павлович был очень рад. Проявившая же геройскую безрассудность Настенька была оживлена, по обыкновению стреляла глазками. Изредка кидала быстрые взгляды и на Северского, но тот был столь задумчив, что не замечал этого.
Угаров, обнаружив любимое варенье из крыжовника, уничтожал блюдечко за блюдечком, совсем позабыв о Лидочке. А потом вспомнил Вареньку Тучину, с которой вместе вырос, и загрустил. До поры до времени считал ее просто другом, но в поездке начал сильно скучать, писал длинные письма, считал дни до встречи. Денис гнал мысли о любви, тем более о браке, но только смыкал глаза, сразу видел Варю: вот она пьет чай на террасе и мило улыбается, вот в "Акулину" с друзьями дуется и так хороша, когда проиграет и платок наденет…
За окном стемнело. Седой дворецкий с белой салфеткой на руке известил, что для фейерверка все готово. Очнувшийся князь пригласил всех в парк, добавив, что после огненного представления десерт продолжится, но уже в столовой. Гости намек поняли, мол, пора и по домам. Страшно расстроились барышни Растоцкие – надеялись, что свадебное торжество закончится балом, благо и оркестр имелся.
Фейерверки смотрели у пруда. Северский сам командовал запуском разноцветных ракет, ярко освещавших ночной парк.
– Вам очень повезло, господин этнограф! Фейерверк – типично русская забава, выдумана Петром Первым, – пояснил Мухин американцу.
Этнограф удивился:
– А я думал, их древние китайцы придумали, когда порох изобрели!
– Китайцы у нас подсмотрели и выкрали секрет, – попытался вывернуться Мухин.
– Да, – поддержала его Суховская, – все здесь кишмя кишит китайскими шпионами.
Ольга Митрофановна даже за руку Терлецкого схватила, чтоб тот скорей перевел, и на секунду выпустила Тоннера, который резво юркнул в темноту, попутно удивившись, что русская забава называется немецким словом.
Терлецкий, по долгу службы как раз шпионов ловивший, переводить не стал, а Растоцкая вновь пристыдила подругу:
– Ты, Оленька, китайцев себе представляешь? Они глазами косые! Федор Максимович их мигом бы переловил!
Суховская изумилась:
– Мой Емеля-косой, он что, китаец?
Тоннер, забираясь по парку подальше от Ольги Митрофановны, наткнулся на шептавшихся Тучина с Машенькой. Очередная вспышка на миг выхватила из темноты спрятавшегося неподалеку Митеньку. Он безнадежно смотрел на счастливую парочку и тихо шевелил губами.
Поплутав в поисках укрытия, Тоннер нашел большое дерево и обрадовался: Суховской придется здорово потрудиться, чтобы за ним его обнаружить. Спасен! А завтра – в Петербург, домой!
Но не один доктор искал укромный уголок! К дереву, за которым спрятался Тоннер, подошли с другой стороны. Доктор растерялся и поневоле стал свидетелем немало изумившего его разговора.
– Потрудитесь объяснить, что вы здесь делаете? – грозно кого-то спросила княгиня Элизабет.
– Генерал же все объяснил! "Провидению было угодно, чтобы восемь путников попали к вам на свадьбу", – Шулявский удачно передразнил Веригина.
– Если провидение спалило мост, мне кажется, я с ним знакома!
– Лизл, ты так хороша в подвенечном платье! Я не мог пропустить это зрелище!
– У тебя был шанс увидеть его раньше!
– Да, – рассмеялся Шулявский, – а я так бездарно его упустил!
– Лучше благодари Господа! Если бы я узнала о твоих занятиях после свадьбы, разрядила бы тебе в голову пистолет.
– Северского ждет та же участь?
– Ты пьян?
– Трезв, как стекло! Но ставлю все деньги, что князь недолго проживет!
– Откуда деньги? Снова кого-то ограбил?
– Пока никого, но собираюсь. Тебя!
– Меня? Зря я не сдала тебя в полицию!
– Это была любовь, дорогая.
– Да, я любила тебя, Анджей, а ты…
Тоннеру стало дурно. Никогда в жизни он не подслушивал, но покинуть без позора место разговора двух бывших влюбленных было совершенно невозможно.
Шулявский продолжал:
– Знаешь, узнав о тебе больше, я почувствовал, что тоже люблю тебя. Как много ты перенесла, как страдала…
– Что ты узнал?
– Все, Лизл, абсолютно все! Заканчивай поскорее с князем, и едем в Америку!
– Ты все-таки пьян! Никуда я с тобой не поеду!
– Как угодно! Молодых девок много, хотя бы ваша Настя! Знаешь, как надоели старухи? Вечно стремятся надуть!
– А мне надоел ты! Немедленно убирайся вон, не порть мне свадьбу!
– Надо было выслушать меня пару месяцев назад. И обошлось бы дешевле, и веселилась бы сейчас на славу!
– Я не учла, что, если вытолкать тебя в дверь, ты влезешь в окно!
– А теперь ты вышла за Северского, и все тузы у меня в рукаве.
– Что еще за тузы?! – воскликнула княгиня.
Ответ Тоннер узнал лишь через день. В свете очередной ракеты Суховская, наконец, нашла спрятавшего доктора.
– Ах, вот вы где! В темноте так легко потеряться!
Сконфуженный Тоннер вылез из-за широкого дерева и обреченно двинулся навстречу преследовательнице. В свете еще одной вспышки доктор увидел недовольное лицо Шулявского. Его возмущение Тоннер полностью разделял и попытался виновато улыбнуться. Мол, не хотел, случайно вышло. Княгиня же появлению Ильи Андреевича обрадовалась:
– Вы доктор из Петербурга?
– Да, Тоннер Илья Андреевич, – напомнил он.
– Я хотела вас попросить перед отъездом осмотреть мою свекровь.
– Всегда к вашим услугам, ваша светлость. – Тоннеру и самому было интересно, какой микстурой потчуют сумасшедшую старуху. – А мост когда починят?
– К утру будет готов.
– Лизочка, – Суховская добралась до злополучного дерева, – спасибо! Так было вкусно! Счастья тебе! – На радостях помещица полезла целоваться.
Шулявский переминался с ноги на ногу, в нетерпении покусывая ногти. Расцеловав, Суховская выпустила Элизабет из объятий и поволокла Тоннера обратно к пруду.
– Вот о чем я хотела с вами поговорить, дорогой Илья Андреевич… – От многочисленных физических нагрузок, выпавших на ее долю за день, помещица тяжело дышала. – В последнее время я стала хуже себя чувствовать. Матушка моя, дай ей Бог здоровья, считает, что я неправильно питаюсь. Вот и решила посоветоваться.
– Расскажите поподробнее, Ольга Митрофановна, во сколько встаете, что кушаете в течение дня? – постарался придать заинтересованность своему голосу Тоннер.
– Встаю раненько. Часов этак в семь. Сразу за молитву.
– В кровать еды не подают?
– Ну, как не подают? Я и молиться не смогу. Урчать будет в животе. Но кружечка молочка топленого разве еда? И булочек тарелочка… Помолюсь с часок, затем умоюсь – и закусить перед завтраком.
– Перед завтраком? – удивился Тоннер.
– А как аппетит расшевелить? Обязательно надо. Ветчинка, грибочки соленые, сырку фунтик. Всего по чуть-чуть. Потом завтрак. Сначала яичница на сале. Прямо на сковороде, чтоб вся дюжина шкворчала!
– Дюжина? – С ужасом переспросил Тоннер.
– Когда очень голодна, могу и из пятнадцати яиц. И квасом все запиваю. У меня всегда в ледничке, холодненький. Будете довольны! Очень для пищеварения полезен. Если квасу не пить, только клизмою спастись можно. Потом мяско постненькое или холодец, кашки. Гречневую страсть как люблю, и чтоб рассыпчатая, да туда масла… и свининки копченой. Пальцы не то что облизать, сгрызть после такой вкусноты хочется.
Суховская еще крепче вцепилась в руку Тоннера.
– Под конец молока кислого выкушаю. И все. Делами пора заниматься! У меня такое хозяйство! Сама не понимаю, как справляюсь. Перво-наперво управляющего допрошу, шельмеца. Битый час антихриста пытаю. Если кофий со сливками в сей момент не испить, могу гаду голову откусить. А так пирожок с брусничкой или вязигой, и успокоюсь. Прощу дурака никчемного – и начинаю объезд владений! Скоренько так бульон с расстегайчиком выкушаю, закутаюсь потеплее, в бричку – и полетела!
– В дороге-то ничего не едите? – опасливо осведомился Тоннер.
– Ничего. Только фрукты. Яблочки там, груши. Сливы, когда уродятся. В этом году такие, что ведро съешь – не заметишь. А зимой мешочек сухофруктов. Для зубов полезно, чтоб не стерлись. Поезжу, с крестьянами поговорю, на полях все осмотрю – и домой! Приезжаю всегда такая голодная! Вся дворня в это время меня боится. Закусочки прямо к крыльцу выносят!
– Что закусываете? – поинтересовался Тоннер.
– Вы про спиртное? Рюмочку настойки завсегда пропускаю. Но за обедом! А так – ни-ни. Закушу холодненьким язычком, капусточкой квашеной, огурчик малосольный непременно, и жду обеда.
– Поздно обедаете?
– Да через полчаса после возвращения. Щец или борща как наверну! А потом – гуся с груздями или цыпленка табака. И обязательно, чтоб на столе колбаска кровяная или паштетик печеночный и два соусника каши на крепком бульоне. Все с белым хлебцем ем, от черного изжога. Компота напьюсь и вздремнуть иду. После обеда такой сон сладкий. И сны хорошие! Вот давеча снилось, будто Элизабетушка наша паштетика мне прислала из гусиной печени с трюфелями. Очень он вкусный, только дорогой. А тут целое ведро в подарок! Такая счастливая проснулась! Противень пирогов с капустой на полдник одолела. Обычно только половинку!
Фейерверк закончился, местные помещики потихоньку разъезжались, прощаясь с гостеприимными Северскими и их неожиданными гостями. На ночь в усадьбе решил остаться урядник Киросиров. Жил он далеко и домой, желая принять участие в обещанной охоте, ехать не захотел. Пантелей Худяков отправился ночевать в село к своей родне.
– В пять пополудни у меня всегда "Фуфайка клок", – продолжала Суховская.
– Что, простите? – Доктор с нетерпением ждал, когда Гаргантюа в юбке отправится восвояси.
– Ну, так Вера Алексеевна чаепитие на аглицкий манер называет.
– А-а, – понял Тоннер.
– Ватрушечку всегда заказываю к чаю. Ну, само собой меренги, конфекты, варенья сортов десять с булочкой. Иногда пирожные прошу сделать или кекс. Часок, а там и ужин готов! Уха с пирожками, блины, вареники. Люблю, чтоб со сметаной и медом. Лучше всяких соусов заморских, сами попробуете! Затем котлетки мясные, а под конец картофельные с начинкой. Снова молочка – и на боковую.
Тоннер поежился:
– И давно такой образ жизни ведете?
– Полтора десятка лет! Как муж преставился, царство небесное. Но последний год что-то чувствовать себя хуже стала.
– Неудивительно, Ольга Митрофановна. С таким питанием… Удивляюсь, что вы еще живы!
– Так и мать моя говорит, – всхлипнула Суховская. – Моришь себя, Оленька, голодом. Придется завтра ко всему прочему еще рубца заказать, голову телячью, сырников горшочек, а на ужин поросенка. Спасибо, доктор, за совет, а то вся извелась.
Суховской подали бричку; пора было прощаться.
– Может, поедем ко мне? – с надеждой спросила помещица. – Как раз к ужину поспеем.
У Тоннера после разговора с Суховской одна мысль о еде вызывала тошноту; он вежливо отказался, сославшись на усталость после тяжелого дня и бессонной ночи. Глаза помещицы увлажнились. Доктор так мил! Как могли бы они быть счастливы! Видно, не судьба! Когда уже залезла в бричку, подошел Роос. В руках держал букет темно-синих астр (под покровом темноты этнограф нарвал цветов с княжеской клумбы). Знак внимания побудил Ольгу Митрофановну по-новому взглянуть на тщедушного американца. Она кокетливо протянула ему пухленькую ручку, а он, прежде чем поцеловать, долго ее сжимал.
– До свиданья, – проговорил Роос. – Буду ли иметь честь лицезреть вас завтра на охоте?
Еще до перевода Суховская каким-то образом поняла смысл вопроса и торопливо ответила: "Да" – хотя до сего момента ни на какую охоту не собиралась.
Бричка вздрогнула, покатилась и почти сразу исчезла в ночи. Следом уехали и Растоцкие. Маша перед неизбежным расставанием с Тучиным была грустна. Саша, получив приглашение от Веры Алексеевны завтра посетить их поместье, на прощанье подмигнул девушке, а она ему нежно улыбнулась. Денис огорчился: завтрашний визит задерживал нескорую встречу с Варенькой еще на один день. И так не домой едут, сначала в Петербург, повидать тучинского кузена Владимира Лаевского.
Глава шестая
– Самая любимая моя комната, – сообщил князь. – Специально приказал сюда чай подать! Только посмотрите, какая красота!
Гости уютно расположились на оттоманках в "трофейной" комнате. Вечера в сентябре прохладны, согреться горячим крепким чаем никто не отказался.
– У брата здесь библиотека была, но книжки французы сожгли, а я по-своему устроил.
Несмотря на большие размеры комнаты, в ней было тесновато: повсюду стояли чучела убитых Северским животных.
– Никодим, егерь мой, дока в таксидермии, – пояснил Василий Васильевич.
Про каждый трофей князь был готов рассказать подробнейшим образом: в какое время года застрелил, да из какого ружья! Ружья висели здесь же, на задрапированных шкурами стенах.
Все вежливо слушали. Кроме застрявших из-за моста путников в "трофейной" чаевничали Митенька, доктор Глазьев, господин Рухнов и урядник Киросиров.
– А эта дверь куда ведет? – поинтересовался генерал.
– В мои покои! – сообщил Северский. – Флигеля по бокам дома заметили?
– А как же! – пыхтя трубочкой, подтвердил Веригин.
– В правом мои покои, в левом – матушкины.
– В таком случае разрешите откланяться! – вскочил с места генерал.
– Ничем не помешаете! – поняв причину замешательства, остановил Веригина рукою князь. – В столовой на стульях сидеть неудобно, здесь же вы спокойно отдохнете. Не беспокойтесь, в моей спальне никакой шум не слышен! Вон того волка…
Кроме генерала, искренний интерес к охотничьим достижениям князя проявлял лишь этнограф. Тоннер заметил шахматный столик, перемигнулся с Митенькой, и они сели за партийку. После десятка быстрых ходов юноша надолго задумался. Столь сильные соперники ему еще не попадались. Тоннер же, игравший любимый дебют, заскучал.
Из покоев со свадебным платьем в руках вышла горничная Елизаветы Северской Мари. Залихватски подкрутив усы, князь поклонился было гостям, но Мари сказала по-французски:
– Мадам просила сперва зайти мсье Рухнова, а потом – обоих управляющих.
Михаил Ильич удивился, развел руками, обращаясь к князю. Тот, покусывая усы, последовал за ним.
Роос подошел с кожаными томиками в руках к скучавшему у окна Шулявскому.
– Сколько хотите? – не тратя времени на пустые разговоры, поинтересовался поляк.
– Лучшему стрелку, так и быть, – сорок рублей.
– По двадцать за том? – удивился Шулявский.
– Кожаный переплет, ручная работа…
– А неплохой бизнес, как говорят у вас в Америке! И что самое главное, законный! Жизнь моя была бурная, приключений на собрание сочинений хватит! Не начать ли, по вашему примеру, книжки писать?
Американец, не понимая, куда гнет покупатель, достал очередное перо:
– Из головного убора американского индейца…
– А Америка велика?
– О да! Два океана ее омывают…
– Отлично! Значит, есть где затеряться! Нате ваши сорок рублей!
Роос протянул книжки, подозревая, что продешевил, но Шулявский энергично замотал головой:
– Фолианты себе оставьте. Путешествовать люблю налегке! Вы подали мне отличную идею и свои сорок рублей честно заработали. Как перееду в Новый свет, начну книжки писать!
– Россия не нравится? Покинуть желаете? – по-своему истолковал слова поляка Терлецкий.
– Рыба, Федор Максимович, ищет, где глубже, – с достоинством ответил Шулявский, – а человек, где лучше!
– Смотрите, как бы не утонуть, – сверля Шулявского немигающими серыми глазами, процедил Терлецкий.
Дверь в покои князя снова отворилась. Оттуда вышел задумавшийся Рухнов; зашли оба вызванных управляющих.
– Сашь, глянь, не Боровиковский ли? – В глубине комнаты Угаров обнаружил портрет и поднес к нему свечу, чтобы лучше рассмотреть.
Тучин привстал с оттоманки:
– С чего ты решил? – удивился он.
Молодые люди принялись вместе разглядывать парадный портрет черноволосой женщины. Сев вполуоборот к художнику, одетая в пурпурное атласное платье прелестница заставила мастера подчеркнуть и соблазнительность небольшой груди, и утонченность длинной шеи, подсвеченной отблесками алмазного ожерелья. Бриллианты блестели и в тяжелых сережках, украшавших маленькие ушки красавицы. Но ярче всего сверкали карие глаза, смотревшие на зрителя ласково и печально. Матово-бледные руки нежно гладили развалившуюся на коленях болонку.
– Манера очень похожа! Впрочем, в атрибуции я не силен, – сознался Угаров.
– Может, и Боровиковский, – внимательно рассмотрев портрет, согласился Тучин. – Сейчас у князя уточним.
Северский вылетел из покоев, шумно хлопнув за собой дверью.
– Ваше сиятельство! Чьей кисти портрет?
– Какой, к черту, портрет? – грубо бросил раздосадованный Северский.
– Здесь вроде один, – внимательно оглядев еще раз "зоологический музей", протянул Тучин.
– А-а! Этот! Ольги Юсуфовой, жены брата.
– Осмелюсь переспросить, ваше сиятельство, чьей кисти работа?
– Не знаю, – раздраженно ответил князь. – Какая мне разница? Я сей портрет продать хотел, благо и желающие были. Брат этой красавицы готов был дать любую цену, чуть не на коленях ползал. Мать запретила, дура старая! Князю Юсуфову пришлось художника нанимать, копию делать.
– Бриллианты хороши! – заметил Шулявский. Желая прекратить пикировку с Терлецким, он тоже переместился ближе к портрету.
– Очень хороши! – согласился Северский. – Екатерина Вторая подарила! Ольга Юсуфова была ее фрейлиной, и императрица на свадьбу ей это имение презентовала и впридачу ожерелье с сережками!
– Царский подарок! – восхитился Веригин.
– Только брат все профукал!
– Неужто проиграл? – удивился генерал.
– Кабы проиграл, не так обидно было бы! Закопал! От французов драгоценности пытался спрятать. А где именно, сказал только Кате, племяннице. Брат погиб, а эта дура из окна выкинулась…
– Я уже слышал эту прискорбную историю, – посочувствовал Роос. – Мои соболезнования…
– Соседи насплетничали? – спросил Северский. – Кабы не Элизабета, – князь сжал кулаки, – я бы этих вертопрахов на свадьбу не пригласил! А драгоценности жаль, очень бы пригодились. Я их несколько лет искал, весь парк перекопал, да без толку.
– Я могу, конечно, ошибаться, – сообщил Роос, – но, кажется, ваши сережки я недавно видел!
– Где? – опешил князь.
– В Париже! Меня пригласил на бал маркиз д'Ариньи. Очень образованный человек, купил по три экземпляра моих книг! И жена прелестная! Мы долго беседовали! Очень умная женщина, прекрасно разбирается в истории…
– Мои сережки тут при чем? – перебил его Северский.
– Как раз в ушах маркизы они и сверкали!
– Вот черт! Значит, их французы-мародеры выкопали! – топнул ногой князь. – Зря только братец прятал!
– Не расстраивайтесь, князь! Поезжайте в Париж с портретом! – посоветовал генерал. – Я знаком с д'Ариньи. Порядочнейший человек! Покажите портрет, и он непременно вернет ваши сережки!
– Не вернет! – безапелляционно заявил Роос. – После бала их украли! Маркиза в спальне сняла на ночь сережки и положила в футляр с пистолетами. В Париже много грабителей, и все держат под рукой оружие. Но преступник спрятался за шторами. Маркиза не успела лечь в кровать, как он схватил футляр и был таков. Выпрыгнул в окно!
– Так и надо маркизу, – обрадовался Северский. – Небось этот "порядочнейший человек" сам здесь и мародерствовал! Ладно, пойду мать навещу. А то женушка никак дела закончить не может!
В анфиладе князь больно стукнул кулаком лакея Гришку, недостаточно почтительно, по мнению Северского, отвесившего ему поклон.
– Чай здесь вкусный, – похвалил генерал, допив третью чашку, – не то что в Калмыкии! Знаешь, как там заваривают? – спросил он адъютанта.
– Никак нет, ваше высокопревосходительство, – заверил командира Николай.
– Тогда слушай! Калмыцкие степи такие же, как воронежские, но ни единого деревца на сотню верст там не встретишь. Трава густая, в человеческий рост.
Этнограф достал свой блокнот и подсел поближе.
– А сами калмыки, они кочевники, – продолжил генерал. – Ездят в кибитках и живут в них же!
– Да что вы говорите, ваше высокопревосходительство! – вскочил с места Николай. Хоть он и слушал генеральские байки по сотому разу, к удовольствию командира, демонстрировал живой интерес.
– А что такое кибитка, знаешь? – спросил Веригин.
– Никак нет!
– Это такой плетень. Натягивают его на повозку, обтягивают войлоком. И все. Дом готов.
Из покоев выскочил Петушков. Его трясло, словно в лихорадке, и доктор Глазьев, искавший с кем бы выпить, тут же подскочил к нему, щелкнув по горлу пальцем. Петушков отмахнулся, его вечно бегающие глаза наполнились слезами, и, ни с кем не попрощавшись, он взбежал по лестнице на второй этаж.
Чуть погодя покои покинул и Павел Игнатьевич. Доктор Глазьев мигнул и тому, но снова безрезультатно.
– Спешу! Спешу! Много поручений надавала! Спокойной ночи, господа!
Все вежливо кивнули.
– Вижу, в степи кибитка стоит. Приказал остановить. Дай, думаю, посмотрю, как люди живут. – Веригин рассказывал смачно, размахивая руками, и собрал вокруг себя почти всю компанию. Только урядник Киросиров дремал в сторонке, да доктор с Митей играли в шахматы.
Почувствовав силу соперника, юноша стал предельно осторожен, в атаку не лез, и доктор, любивший игру обоюдоострую, злился, подбирая ключи к искусно выстроенным редутам на королевском фланге.
Страждущий Глазьев обратился к Рухнову. Тот и генерала вполуха слушал, и за партией издалека наблюдал.
– Французской водочки не желаете? – шепотом поинтересовался он.
– Французской? Можно…
– Расстроены? – осведомился, разливая по рюмкам, Глазьев.
– Что? Нет, просто задумался!
– Откинул полог, заглядываю, – продолжал генерал – А там девица! Очень недурная, должен сказать. Сидит, что-то шьет, трубку курит.
– Да что вы говорите? – снова деланно изумился Николай.
– Моя индейская жена тоже курила, – вспомнил этнограф.
– Я зашел и сел. Она тут же предложила мне свою трубку. Я отказываться не стал, затянулся, а сам поближе придвинулся. Спрашиваю: "Как звать-то тебя?" Что ответила, сразу забыл. Имена такие, записывать надо. Я следующий вопрос: "А лет тебе сколько?"
– Вот чудеса, калмычка по-французски понимает! – не унимался адъютант.
– А моя жена не понимала. Может, курила слишком много? – огорчился этнограф.
– Я по-русски спрашивал, – пояснил генерал и окликнул вернувшегося в "трофейную" князя: – Василий Васильевич! Как здоровье матушки?
– Спасибо, лучше! – У Северского явно поднялось настроение, он довольно улыбался. – Уже прощения у Кати просит!
– У какой Кати? – изумился генерал.
– Как и всех сумасшедших, мою матушку посещает призрак.
– Такое часто бывает! – подтвердил Веригин.
– Родительница вбила себе в голову, что виновна в смерти моей племянницы, той, что из окна выпрыгнула. И когда видит ее призрак, просит у него прощения!
– Не дай, как говорится, Бог сойти с ума, – расстроился Веригин.
– А у меня и для вас хорошая новость! – перевел разговор Северский. – Никодим в лесу вепря видел! Загоним?
– Отличная мысль! – вскочил Веригин.
– Охота будет славная! Ну, мне пора! – улыбнулся князь. – Спокойной ночи, господа!
– Так сколько лет было вашей степной Цирцее? – напомнил генералу Терлецкий, предлагая продолжить прерванный рассказ.
– Ах да! Подумала немного и отвечает: "Десять и девять", а сама улыбается мне ласково-ласково. Лица у них и так широкие, а в улыбке рот прямо до ушей. Я еще ближе придвинулся. Она, не вставая с места, сушеной кобылятинки подала, мол, угощайтесь, чем калмыцкий Бог послал. Такая соленая, ужас, но для приличия стал жевать. Тоже улыбаюсь и дистанцию сокращаю до минимума. Спрашиваю: "Запить-то есть чем?" Она в ответ: "Чая". Ну, чая так чая. А в моем рту уже можно селедок солить! "Наливай поскорей", – говорю. А посередине той кибитки костерок горит, и на нем котел.
– Удивительно! – не преминул встрять адъютант. – А дым-то куда уходит?
– Отверстие вверху кибитки проделано. Калмычка моя подошла к котлу, налила в чашечку и подала с поклоном. А сама предо мной села. Я решил: время тянуть более нельзя, хлебну, утолю жажду – и в атаку, другую жажду утолять. Делаю глоток и…
Генерал выдержал паузу.
– И выбегаю из той кибитки. Чай калмыки варят с бараньим жиром, опять же с солью, но это я только потом узнал. Вкус омерзительный! Когда глотнул, думал, сразу умру. Ну, само собой, плотское желание испарилось. Приказал гнать подальше от той кибитки. До сих пор, как вспомню, хочется выпить.
Поискав глазами, генерал заметил в руках у Глазьева пузатую бутылочку.
– Это чегой-то вы там втихаря распиваете? Не коньячок ли?
– Коньячок, коньячок, – подтвердил местный доктор. – Живительная влага. Михаил Ильич смурной сидел-с. Я ему плеснул, вот уже улыбается.
Рухнов действительно улыбался, но как-то отрешенно, словно не слышал ни генерала, ни Глазьева.
– Так и мне плесните, – попросил генерал.
Глазьев налил Веригину щедро, тот жадно выпил.
– Это кто ж так сладко храпит? – Генерал уставился на выводившего громкие, со свистом рулады Киросирова.
– Местный урядник!
– Разбудить! – приказал генерал Николаю.
Тот затряс спящего.
– Генерал-майор от кавалерии Веригин, – громко представился Павел Павлович.
– Киросиров, – подскочил и вытянулся лысый господин.
– Очень приятно, – хлопнул его по плечу Веригин. – А за знакомство надобно выпить. Николай, чарку коньяка!
– При исполнении не могу, ваше высокопревосходительство, – извинился Киросиров. – После охоты дезертиров поеду ловить!
– Зачем ехать-то? – удивился генерал. – Вон двое стоят! – Павел Павлович ткнул пальцем в сторону Тучина и Угарова: – В армии не служат, картины малюют.
– Мы не дезертиры! – обиженно заявил Угаров удивленному уряднику. – Его высокопревосходительство шутит!
– А раз не дезертиры, извольте выпить со стариком. Уважьте друга ваших отцов!
– Денису наливать – добро переводить! Пьет, не пьянея! – засмеялся Тучин.
– Врешь! – не поверил генерал.
– Святой истинный крест, – побожился Угаров, которому Николай тут же поднес стакан с коньяком.
– Э! Нет! – запротестовал Веригин. – Раз такое хвастовство, надобно серьезный опыт провести. Гришка!
Из буфетной, тянувшейся вдоль всей правой анфилады и имевшей выходы не только в ротонду и "трофейную", но и в остальные комнаты, появился Григорий.
– Ик, – сказал он. – Слушаю, ваше высокопревосходительство.
– Шампанское осталось?
Гришка кивнул.
– Тащи сюда, – приказал генерал.
Лакей вернулся быстро, неся в каждой руке по две бутылки. В винном бокале генерал сам смешал коньяк с шампанским в пропорции один к одному.
– Это такой гусарский напиток, "медведь" называется, – пояснил он этнографу, протягивая бокал Денису – Пей, сынок!
Угаров спокойно, как компот, осушил бокал.
– А почему "медведь"? – заинтересовался Роос.
– Господин иноземец, сами попробуйте, тогда все поймете
Тоннер делал американцу отчаянные знаки, но тщетно – Роос их не заметил.
– Вкусно, – выпив, сказал он и тотчас плюхнулся в кресло. Все сразу показались ему невозможно милыми: и странный переводчик, и грозный генерал, и слишком серьезный доктор. Еще утром он никого из них не знал, а сейчас они вдруг стали родными людьми. Захотелось сказать им что-то очень приятное.
– Господа, как мне нравится ваша страна! Давайте за нее выпьем! Виват, Россия!
– Молодец, ученый, – обрадовался Веригин. – За такой тост надобно выпить всем. А что это я разливаю, как лакей? Ну-ка, Гришка, обеспечь собравшихся.
Трясущимися руками лакей принялся смешивать коньяк с шампанским, а адъютант разносил.
Тоннер сначала покачал головой.
– Почему, милый Илья Андреевич? – Веригин подошел к доктору, который только что в результате долгой комбинации выиграл коня. Теперь участь Митенькиного короля была предрешена.
– Печенка пошаливает, знаете ли, – безыскусно соврал доктор.
Митя взялся за ладью, и Тоннер внезапно увидел, что это не юноша зевнул, а сам доктор, погнавшись за подставленной фигурой, проглядел мат в два хода. Молодой человек опустил туру и торжествующе посмотрел на Илью Андреевича. Тому оставалось лишь развести руками.
– Что ж! Сдаюсь. – Тоннер положил своего короля на доску и протянул Мите руку. – Вот, Пал Палыч, молодой человек усыпил меня осторожной тактикой, а потом сделал разящий выпад.
Генерал обнял Митю и сунул ему тоннеровский бокал:
– Молодец! Хорошим воином будешь! Тактика – она везде, брат, тактика. Что за доской, что на поле брани. Давай выпьем!
– А лет-то вам сколько? – спросил Митю доктор. По фигуре можно было все восемнадцать дать – юноша был высок, плечист, а вот лицо детское, и юношеские прыщи не сошли!
– Шестнадцать! Двадцатого декабря исполнится!
Тоннер забрал коктейль:
– Тогда уж лучше я выпью!
Терлецкий, Глазьев и Рухнов отказываться не стали, а Шулявский замахал рукой.
– Вынужден отказаться. На мой вкус, смесь коньяка с шампанским ничем не лучше калмыцкого чая.
– Ну, сравнил Божий дар с яичницей!
– Я лучше выпью просто шампанского!
Веригин пожал плечами. Что взять с поляка? Повернувшись, заметил, что и Тучин наливает себе игристое.
– Позволь, и ты нашим "медведем" манкируешь?
Тучин смутился:
– Свойства данного напитка мне знакомы. В силу нескольких обстоятельств хотел бы сохранить к утру ясную голову.
Угаров пришел на выручку другу:
– Я готов выпить и за Сашу!
– Хм, это по-гусарски. Налейте-ка ему вторую.
Генерал с адъютантом тоже взяли по бокалу. Все чокнулись. Веригин быстро выпил, успев проследить за Денисом. Как он? Осилит вторую? Тот выпил, словно стакан воды.
– Ты куда собрался? – шепотом спросил Угаров Тучина.
– Порисовать, – ухмыльнулся Саша.
– Забыл, как спасались из Флоренции? Хозяин гостиницы имел все основания сделать тебя своим зятем!
– До сих пор о том сожалею, – снова ухмыльнулся Тучин. – Его сын мне нравился больше, но дочка согласилась первой!
Генерал быстро захмелел и стал ко всем обращаться на "ты", что, впрочем, не вызывало возражений.
– Ты, Денис, молодец. Весь в батьку. Пил, как бегемот. А твой, – обратился к Тучину, – в картишки любил. Сметаем по маленькой? Или снова обстоятельства?
Тучин улыбнулся – он любил абсолютно все развлечения и пороки.
– С удовольствием, Пал Палыч. Григорий, ну-ка, карты!
– А карт в доме нет, – сказал Митенька. – Только колода для пасьянсов, Анна Михайловна раньше раскладывала. А игральные держать запрещала, чтобы Василия Васильевича в соблазн не вводить.
– Ну вот, здрасьте, – огорчился генерал. – Что делать? Я всегда с собой вожу, но, как на грех, запас израсходовал. Неужели ни у кого карт с собой нет, а, господа?
Все отрицательно покачали головами.
– У меня есть, – сказал Шулявский. – Пошлите Гришку в мою комнату, там слуга сторожит вещи.
– Боитесь, обворуют? – удивился Терлецкий. – В доме урядник. Вряд ли это возможно!
– Ваш урядник снова спит. – Киросиров и впрямь опять улегся на оттоманку и сладко присвистывал. – Да и вообще полицейские ворам не помеха, – заявил поляк. – Перед фейерверком я заглянул ненадолго к себе в комнату и обнаружил, что кто-то рылся в моих вещах.
– Это невозможно, – сказал Митя. – Все слуги у нас честные, служат много лет. Исключено!
– Возможно, мне показалось. А может быть, это не слуги. Так или иначе, я запретил Кшиштофу оттуда отлучаться. Гришка, сходи. Пусть даст карты.
– И отведи урядника в его комнату. – Генерал ткнул пальцем в Киросирова. – Нашел где спать!
Разложили ломберный стол.
– Во что будем играть, в преферанс или в вист? – спросил этнограф.
Все, к его удивлению, расхохотались.
– В такие игры старички в деревнях играют, когда в дурачка надоест, – ответил генерал.
– Чем плох преферанс? – изумился Роос. – Развивает ум и память. Как шахматы! А как интересно! Плывя из Египта, я сопернику на его мизере пять взяток засунул.
– Нам, русским, обыгрывать соперников неинтересно. Играем исключительно с судьбой.
– Это как? Что за игра?
– Называется по-всякому: банк, фараон, штосс. Суть одна: выбираешь карту, делаешь ставку. Один из игроков, он-то и есть рука судьбы, мечет колоду – карту вправо, карту влево. Если загаданная влево легла – обыграл судьбу, сгребай деньги. А если вправо – плати сам.
– Кому платить? Судьбе, что ли? – спросил Роос.
– Банкомету. Значит, его судьба выиграла.
Гришка вернулся, притащив ящичек, в котором лежало дюжин шесть, не меньше, запечатанных колод.
– Зачем так много? – изумился Роос.
– Более раза не сдают, не положено-с, – пояснил Глазьев.
Генерал, взяв в левую руку одну из крест-накрест запечатанных колод, резко ее сжал. Заклейка с треском лопнула. Веригин стасовал карты.
– Ну, кто будет рукой судьбы? Господа, называйте карты. Чья первой выпадет, тот и мечет.
– Семерка, – сказал Тучин.
– Туз, – назвал свою Роос.
– Тройка, – после некоторых размышлений объявил Терлецкий.
– А я на даму. – Генерал стасовал колоду и готов был метать. – Ну, а остальные что молчат?
– Я, ваше превосходительство, пока средств не имею, чтоб ставить, – заплетающимся голосом сказал Рухнов.
Митя тоже отрицательно покачал головой.
– Господа доктора, называйте карты, – призвал Веригин.
– Я, как и Михаил Ильич, денег не имею-с, – сказал Глазьев. – Пас, пас и пас.
– Столичные медики, надеюсь, более обеспечены?
– А я, Павел Павлович, с судьбою не играю. Отношусь к этой особе серьезно и доверять картинке считаю опасным.
Генерал кончил тасовать.
– А вы, пан Шулявский, что молчите?
– Отец был отчаянный игрок, проиграл, по-моему, все, кроме нас с матерью. Упомянутая судьба дала нашей семье сатисфакцию. Я в карты никогда не проигрываю. Поэтому играть со мною неинтересно.
– С какими удивительными людьми я сегодня познакомился! – воскликнул генерал. – Один бахвалится, что пьет не пьянея. Кстати, Гришка налей ему третий бокал. И почему он карту не называет?
– Я банковать не люблю, – ответил Денис.
– Понятно, – сказал генерал. – Давайте, Шулявский, называйте карту. Проверим и ваш талант.
– Как угодно, генерал. Валет.
Генерал, открыв, кинул влево первую карту. Все ахнули. Валет пик.
– Ух ты, соника взял! – завистливо сказал Рухнов.
– Кого взял? – переспросил Роос.
– У игроков в азартные игры свой, только им понятный язык, – сказал Тоннер. – Обычно это исковерканные французские слова. "Соник" – выигрыш с первой карты.
Генерал кинул колоду, из которой сдал валета, под стол и тут же взял новую. По колоде взяли и все остальные. Адъютант вопросительно посмотрел на генерала. Тот кивком разрешил ему принять участие в игре. Банкомет Шулявский занял место по одну сторону стола, противники встали по другую. Почти одновременно все стиснули колоды, и, бросив обертки на пол, достали карты.
– Банк двести рублей ассигнациями, – произнес поляк и положил на стол две радужные бумажки.
Понтеры – именно так назывались соперники судьбы – вытащили каждый по карте и положили на стол рубашкой вверх рядом с поставленной банкнотой. Терлецкий и Угаров выложили по красненькой десятке, генерал с Тучиным достали по четвертному, этнограф вытащил пять рублей.
Шулявский тасовал быстрыми, отточенными движениями, сам при этом глядя на понтеров, их карты и ставки. Когда те были сделаны, начал метать. Карта направо, карта налево.
– Каждая прометанная пара карт называется абцуг, – продолжал просвещать Рооса Тоннер.
Направо выпала семерка, Терлецкий перевернул свою карту – это оказалась семерка треф; пододвинул свою банкноту Шулявскому и сказал:
– Пас. Сходу не свезло. Пропущу-ка я эту талию!
– Талию? – переспросил Роос.
– Промет всей колоды так называется.
Поляк продолжал метать. Через абцуг направо полетел валет. Закряхтел генерал – он как раз его загадал.
– Зря. Мальчик опять к вам пришел, пан Шулявский. Но, один черт, попробую еще разок. Ставлю на рут, – и достал еще одну четвертную.
– Что ставит? – переспросил Тоннера Роос.
– В колоде, как известно, четыре валета. На первом генерал проиграл, но кто знает, куда ляжет второй? Он снова поставил на ту же карту.
Но налево в следующем абцуге полетела дама. Радостный Тучин перевернул свою карту. Дама!
– Мой отец, как заметил господин генерал, тоже увлекался картами. В отличие от вашего батюшки, пан Шулявский, ничего не проиграл, только приобрел. У меня те же способности.
– Что ж, посмотрим, чья наследственность лучше, – усмехнулся Анджей. – Вы ставку в этой талии будете делать?
– Непременно, – ответил Тучин и загнул угол даме.
– Значит, удваивает ставку на эту же карту, – вновь пояснил Тоннер.
– Вроде простая игра. А сколько правил, необычных слов. Если мою карту побьют, я, пожалуй, больше ставить не буду. Надобно все записать, – решил американец.
Его желание тут же исполнилось – туз полетел направо, и Роос, пододвинув пятерку к Шулявскому, достал карандаш и стал яростно чиркать в блокноте.
Вновь полетела налево дама. Саша засиял и загнул еще угол.
– Он учетверил, правильно я понял? – уточнил этнограф.
– Да, все верно.
За несколько следующих абцугов были биты карты Угарова и Николеньки. Они отпасовались. Потом вновь направо ушел генеральский валет. Тоже пас. Теперь все ждали даму.
– Точно в вашей колоде их четыре? – спросил Тучин.
– Может, и больше, но никак не меньше, – отшутился пан Анджей. – Терпение, мон шер, терпение.
Дама легла влево.
– Все, банк пуст, талия закончилась, – разъяснил доктор.
Шулявский, скинув карты под стол, рассчитался с Тучиным и тут же достал новую колоду. Роос заметил, что полетела под стол и проигранная им пятерка, нагнулся было, чтобы поднять ее, но генерал его остановил:
– Право, неприлично. Все, что упало, – добыча лакеев.
– Размялись? – спросил поляк. – Давайте-ка увеличим банк, раз тут такие везунчики. Ну хотя бы до пяти сереньких.
Поляк бросил на стол пять двухсотенных ассигнаций. Все покачали головами. За столом остался лишь Тучин. Он тоже распечатал новую колоду. Вытащил карту, потом другую, долго думал, поискал третью и, наконец, выбрал. Положил на стол картинкой вниз, прикрыв "катенькой" и четвертной.
– Сто двадцать пять!
Шулявский снова начал метать. Тоннер не сомневался, что Тучин опять поставил на даму. Когда первая из них легла влево, Саша улыбнулся и загнул на карте сразу два угла.
– Это ж в четыре раза! – изумился Николай.
Все в волнении следили за игрой. Шулявский кинул на стол еще пять сереньких ассигнаций.
– Пятьсот! Ничего себе! Налейте-ка мне еще "медведя", – заплетающимся языком попросил Рухнов.
Гриша неохотно оторвал взгляд от стола и быстро наполнил бокал.
Вторая дама ушла вправо. Шулявский наконец улыбнулся, а Тучин побледнел. Дрожащими руками он начал загибать оставшиеся два угла.
– Сашка, остановись, – взмолился Угаров. – Помнишь, чем закончилось в Венеции?
– Помню! Ты не дал мне пристрелить шулера! Да к черту эти углы. Трантильва!
Сначала все ахнули, а потом стало так тихо, что все услышали треск стеариновых свечей.
– В тридцать раз! – не веря ушам, пояснил Тоннер.
– В банке-то две тыщи! – напомнил Терлецкий.
– Увеличиваю банк. Ставка принята! – У Шулявского задрожали руки.
Тучин облизнул пересохшие губы:
– Сдавайте, чего ждете?
Теперь поляк метал медленно. Все, замерев, смотрели, как переворачивались карты в его руках. Десятка, пятерка, король, туз, опять десятка… Тучин больше не шутил. Валет, восьмерка, туз…
– Мне тоже "медведя", – попросил генерал.
Гришка еще неохотнее оторвался от игры. И тут же услышал общее "Ох!". Дама легла вправо. Шулявский перевел дух и кинул колоду под стол.
– Можно карандаш? – попросил он этнографа. Взяв двухсотрублевую ассигнацию, принялся прямо на ней вычислять выигрыш. – От волнения боюсь ошибиться. На бумаге вернее. Пятнадцать тысяч триста семьдесят пять! Давайте рассчитаемся, молодой человек.
Тучин не мог прийти в себя.
– Вы метали баламут, выигрыш бесчестный. – Глаза Александра налились кровью.
– Что он сказал? – спросил ничего не понявший Роос.
– Метать баламут – это значит растасовать колоду и сдать ее шулерским способом, – пояснил Тоннер.
– Я понимаю ваше состояние, – спокойно сказал Шулявский. – Проигрыш велик, но кто ж вас заставлял трантильву говорить? В следующий раз будьте аккуратнее!
– Вы метали баламут, – как заведенный повторял Тучин.
– Ты видел это? – спросил генерал.
– Я уверен. Только так у меня можно выиграть. Вы – шулер, – заявил он Шулявскому.
– О, я слышал про российские нравы, – сказал Роос. – Сейчас господин Шулявский вызовет его на дуэль!
– Хороших игроков всегда обвиняют в шулерстве, – спокойно заметил Шулявский. – Знаете, юноша, у меня сегодня удачный день. Может быть, самый удачный в жизни. И никого убивать я не собираюсь. Отдайте деньги и пойдемте спать.
Тучин, отсчитав из бумажника деньги, отдал их Шулявскому. Поляк начал было прятать купюры в бумажник, но в это время Саша, достав из кармана перчатку, кинул ее ему в лицо. Угаров хотел удержать друга, но опоздал.
– Что ж! К вашим услугам, – Шулявский щелкнул каблуками.
– Пусть ваш секундант обговорит с Денисом условия поединка. Угаров, не откажешь?
Тот понуро покачал головой.
– Встретимся на рассвете. – Тучин тоже щелкнул каблуками
– Настаиваю на поединке немедленно, – ответил Шулявский. – На рассвете хочу уехать. Опаздываю в Петербург.
– Вы выбрали время. Значит, я выбираю оружие! Пистолеты! Так кто ваш секундант?
Шулявский осмотрел присутствующих. Все отвернулись. И дуэлянтам, и секундантам грозило одинаковое наказание. Особенно жестоко страдали "государевы люди": военных ссылали солдатами на Кавказ, гражданских увольняли со службы, могли и в тюрьму посадить.
– Господа! – обратился к компании Шулявский. – Окажите содействие.
Все молчали.
– Боюсь, мне придется оскорбить вас, юноша, пригласив секундантом слугу. Никто не решается.
– Давайте я буду, – неожиданно сказал Рухнов. – Только пусть еще "медведя" нальют.
Глава седьмая
– Никогда не видел ночных дуэлей. – Генерал выглянул в окно. – Впрочем, луна полная, небо безоблачно. Ну-с, секунданты, обговорили условия?
Рухнов с Угаровым совещались в центре комнаты и через каждую минуту подходили к своим подопечным, рассевшимся по разным углам, – что-то обсуждали.
– Ваше высокоблагородие, проблема-с вырисовывается! – Рухнов попытался изобразить на пьяном лице озабоченность, отчего стал похожим на обезьянку.
– Проблема нарисовалась давно, – ответил генерал, выразительно посмотрев на Тучина. Тот не обратил на его взгляд внимания.
– Пистолетов дуэльных нет. То есть пистолеты-то есть, их именно сегодня господин Шулявский князю преподнесли-с.
– Все-таки секунданты должны быть трезвыми. Я ничего не понял. Пистолеты есть или нет?
– Есть. Но молодой человек, – Рухнов кивнул на Угарова, – утверждают-с, что нельзя стреляться оружием, знакомым одному из противников.
– Я дал пояснения, – приподнялся в своем углу Шулявский. – Подаренную пару выиграл в карты недавно и стрелял сегодня из пистолета в первый раз, впрочем, как и господин Тучин.
– Да, это несколько нарушает правила, – задумчиво произнес генерал. – Но в них же сказано, что оружие должно быть одинаковое. Где мы другие пистолеты возьмем? Ни у кого нет?
Как и в случае с картами, все покачали головами. Генерал подошел к богато инкрустированной шкатулке, несколько часов назад подаренной молодой чете, вынул один из пистолетов и заглянул внутрь. Кроме второго пистолета, там лежали два зарядных шомпола, деревянный молоток, пороховница с меркой, отвертка, пулелейка, запасные кремни, склянка с маслом, какая-то щеточка и пакля. Имелись и уже отлитые свинцовые пули.
Генерал осмотрел и второй пистолет. Такая же изогнутая посеребренная ручка, изящный замок. От первого отличался лишь цифрой на стволе.
– Лепаж! Кому-то из вас повезет! Быть застреленным из такого пистолета очень даже куртуазно, – пошутил Веригин.
– Но господин генерал… – Угаров пытался найти какой-нибудь предлог, чтобы расстроить дуэль.
– Не из ружей же стреляться! – оборвал его Павел Павлович. – Не верить дворянину, пусть и польскому, оснований нет. Можно считать, что с оружием соперники знакомы одинаково. Остальные условия определили?
– Да, – ответил Рухнов. – Господин Тучин настаивает на подвижной дуэли. Сходятся с тридцати шагов.
– Хм, – расстроился генерал. – Это не дуэль, а имитация!
– Барьеры на расстоянии десяти.
– Это намного лучше!
– С десяти шагов? – ужаснулся Роос. – Это же убийство!
– Пан Шулявский не возражает, – закончил Рухнов.
– Прекрасно. Господа, время позднее. Чего тянуть? Пойдемте в парк, – предложил генерал. – Доктора, надеюсь, с нами? Вдруг нужна будет помощь раненым?
Веригин взглянул на Глазьева. Тот заснул в кресле с очередным бокалом "медведя" в руках.
– Похоже, доктор остался один. Опытом обладаете? – Павел Павлович подошел к Тоннеру.
– Да, – ответил Илья Андреевич. – И богатым. В последнее время появилась мода стреляться в присутствии доктора. В Петербурге почти не высыпаюсь! Все дуэли, как на грех, ранним утром.
– По дружбе ездите или за деньги? – уточнил Терлецкий.
– Встать в полпятого могу лишь за вознаграждение, – сказал Тоннер.
– Доктора всегда извлекали выгоду из дуэлей. – Генералу вспомнилась очередная байка. – Я тогда полком командовал. Мой ротмистр Иванов-четвертый…
– Имя Иванов, а фамилия Четвертый? – уточнил, как всегда, записывающий Роос.
– Тьфу, дурак! – в сердцах выругался генерал на родном языке. – Мало того, что перебивает, так еще чушь несет. – И снова перешел на французский: – Иванов! Фамилия такая, очень распространенная, оттого во всех полках, Ивановых как собак нерезаных. Вот и приходится различать. Первый, кто поступит, – Иванов-первый, следующий – Иванов- второй. Так вот, ротмистр Иванов-четвертый не поделил со штаб-ротмистром Ивановым-пятым некую девицу, Труболыс ее фамилия. Понять даму можно! С такой фамилией хочется поскорее замуж выйти, но Труболыс эта, как Буриданова ослица, не могла решить, за какого из Ивановых? И посему каждому дарила надежду. На этой почве между четвертым и пятым возникла непримиримая вражда. Оба ходили от ревности бледные, с глазами, налитыми кровью, и держались петухами. Долго сие, сами понимаете, продолжаться не могло, и однажды один другого по пустячному поводу вызвал на дуэль. Четвертый выстрелил первым и прострелил пятому бедро. Тот упал, но вы знаете, раненый имеет право свой выстрел и лежа сделать. Прицелился и тоже прострелил четвертому бедро. Оба попали в лазарет. Я дело сумел замять, офицеры больно хорошие! Рапорт написал, что несчастный случай произошел на стрельбах. Но приказал штаб-лекарю поместить их в одну палатку. Мы тогда в лагерях стояли, не на квартирах. Лежат бок о бок, ослица та, труболысая, к обоим ходит, пирожки домашние носит. Долго лечились! И так, знаете ли, сдружились, что по выходе из лазарета решили, чтоб впредь не ссориться, с этой дамочкой обоим лямур закрыть.
– И стоило стреляться! – пожал плечами Терлецкий. – Надо было на брудершафт с самого начала выпить! Я только не понял, при чем тут выгода докторам?
– А вот при чем, – усмехнулся Веригин. – Брошенная обоими Ивановыми, эта самая Труболыс вышла замуж за лечившего их штаб-лекаря. Он как раз Ивановым-шестым оказался.
Место для поединка было выбрано быстро. Почти полная луна ярко освещала кусок аллеи. Угаров воткнул захваченную из княжеской усадьбы саблю в землю и стал отмерять шаги. Хмельной Рухнов громко их отсчитывал.
– Восемь, девять, десять.
Денис воткнул в землю вторую саблю. Потом в том же направлении отмерил еще десять шагов и палкой провел черту. Вернувшись к первой сабле, Угаров сделал десять шагов уже в противоположном направлении, обозначил черту и там.
Михаил Ильич попытался открыть шкатулку, но чуть не уронил, хорошо Николай ее на лету поймал.
– Боюсь, мой секундант зарядить пистолет не в состоянии, – констатировал Шулявский.
– Не беспокойтесь, милостивый государь. Сделаю, как надо, – пролепетал Рухнов.
Поляк покачал головой и обратился к Веригину:
– Не будет ли против правил, если оба пистолета зарядит ваш адъютант?
– Думаю, нет, – ответил генерал. – Оружие заряжают либо секунданты, либо специально приглашенный оружейный мастер. Никто не будет против, если его роль исполнит Николай?
Все согласились. Адъютант справился с заданием быстро. Сначала меркой отмерил порох, в каждый из пистолетов засыпал по золотнику. Затем принялся за пули. Каждую обернул в кожаный пластырь и, легонько постукивая деревянным молотком по шомполу, протолкнул по очереди в стволы.
Секунданты о чем-то тихо посовещались. Угаров подошел к Веригину:
– Ваше высокопревосходительство! И я, и Михаил Ильич неопытны в дуэлях. Поэтому просим вас стать распорядителем!
Генерал внимательно посмотрел на Угарова:
– Похоже, не врал. Выпил три бокала – и ни в одном глазу. Несчастный человек! Даже напиться не можешь! Ладно, так и быть. Принимаю командование на себя.
Генерал занял командный пункт, встав ровно посередине между саблями, но сойдя с аллеи почти на аршин. За его спиной разместились адъютант с доктором. Роос, отойдя подальше, достал свой блокнот. Веригин прокашлялся:
– Господа дуэлянты, снимите с себя все, что может задержать пулю.
Шулявский вынул из кармана фрака пухлое портмоне и отдал Рухнову. Тучин снял длинный, сковывавший движения темный сюртук и отбросил в сторону, оставшись в сорочке.
– Теперь, господа дуэлянты, займите свои места.
– Я очень прошу, не убивайте моего друга! – Обратился Угаров к Шулявскому. – Александр чересчур высокого мнения о себе и потому вспыльчив.
Поляк ответил серьезно:
– Если я его не убью, он наверняка застрелит меня с десяти шагов. Сожалею, но выполнить просьбу при всем желании не смогу.
В глазах Угарова появились слезы. Он надеялся, что ему удастся уговорить Шулявского. Однако тот продолжил:
– Но я согласен принять извинения.
– Я попробую его убедить, – горячо сказал Угаров. – Спасибо.
Генерал продолжал:
– Секунданты, отнесите своим доверителям оружие.
Рухнов взял из рук Николая пистолет и отправился к Шулявскому. Угаров быстро раскланялся с поляком, добежал до адъютанта, схватил пистолет и устремился к Тучину. Отдав оружие, что-то яростно стал ему доказывать. Александр лишь мотал головой в ответ.
– Все, все, все, – сказал генерал. – До окончания поединка дуэлянты обязаны сохранять молчание. Секунданты! Займите свои места.
Рухнов и Угаров встали по разные стороны от дороги, рядом с барьерами-саблями.
Генерал напомнил правила:
– По моей команде "Сближаться" можете начать движение к своим барьерам. Вы вправе также остаться на месте. Пистолет при движении держите вертикально, дулом вверх. Стрелять можно в любой момент, но на ходу нельзя! Задумал выстрел – остановись, прицелься, пли. Ежели передумали, можете снова идти вперед, но не забудьте поднять дуло вверх.
– А после выстрела? – спросил Роос.
– Тут действуют в зависимости от результата. Соперник убит – мои поздравления. Нет – стойте, где стреляли, и ждите пулю. Ждать, кстати, недолго – на все про все полминуты. У кого часы с собой?
– У меня, – сказал Тоннер и достал из нагрудного кармана хронометр – подарок благодарного пациента.
– Засеките время первого выстрела, будьте так любезны, – попросил Веригин. – Кстати, если второй стрелок ранен, на выстрел отводится не полминуты, а целых две. Всем понятно?
Шулявский и Тучин утвердительно кивнули.
– Не желаете примириться?
Шулявский помедлил, но Тучин уверенно помотал головой. Мол, ни в коем случае. Поляк повторил его движение. Угаров в отчаянии топнул ногой.
– К поединку готовы?
Снова утвердительные кивки.
– Курки взвести!
Разговоры на аллее прервали ночной сон старой вороны. Она кружила над парком и выражала недовольство резким карканьем.
Денис во все смотрел на Сашу. Сейчас генерал даст команду сходиться. Шулявский с пятнадцати шагов попал в яблоко. Тучин не успеет и шага сделать, как получит пулю в лоб. Господи, как быть?!
Генерал медлил с командой. Перекрикивать сумасшедшую ворону не хотелось.
– Зря ружье не захватили, – заметил генерал. – Пристрелил бы дуру.
– Кыш, кыш! – Ретивый адъютант, за неимением ружья, схватив камень, запустил в птицу, но не попал.
Ворона разозлилась. Усевшись на верхушку высокой ели, птица принялась орать еще громче и пронзительней, призывая товарок ужаснуться безобразиям, творящимися на "ее" аллее.
Угаров все смотрел на Тучина. Может, опомнится? Его родители не перенесут такого горя! Почему он не думает о них, о Варе? Боже! Что он, Денис, скажет ей? "Я тебя люблю, но не смог вразумить твоего брата, и он погиб на моих глазах?" Господи, сотвори чудо!
Бог, похоже, услышал молитву Угарова. Генерал, плюнув на ворону, уже взмахнул было рукой, собираясь крикнуть: "Сближаться", но его опередили.
– Немедленно прекратить!
К месту поединка изо всех сил спешил урядник Киросиров, растрепанный, в расстегнутом мундире.
– Дуэли государем императором категорически запрещены. Нарушителей отдают под суд и приговаривают к повешению. Если немедленно не прекратите, буду вынужден всех взять под стражу.
– Откуда он взялся? – удивился Веригин. Следом за урядником из темноты вынырнул Митя – это он разбудил Киросирова.
– Извольте пистолет! – Урядник подошел к Шулявскому и протянул руку.
– И ваш, – Киросиров двинулся к Тучину.
– Шли бы вы, урядник, спать. И не лезли бы не в свое дело, – в сердцах бросил юный художник.
Киросиров, направив отобранный у поляка пистолет прямо в грудь юноши, скомандовал:
– Пистолет! Живо!
Тучин, скрипнув зубами, отдал оружие.
Митенька громко объявил:
– Всех хочет видеть князь Василий Васильевич. Ожидает в "трофейной".
– Божечки! – Веригин всплеснул руками. – Его-то зачем побеспокоили?
– Я боялся, что урядник с вами не совладает.
– И напрасно боялись, Дмитрий Александрович, совершенно напрасно, – откликнулся довольный собой Киросиров.
Все двинулись к дому.
– Если нам не позволят закончить здесь, где вас найти в Петербурге? – Тучин сблизился с поляком, который шел, весело что-то насвистывая.
– Демутов трактир на Мойке. Я там всегда останавливаюсь.
– А вы, друг мой, зря за урядником побежали. – Тучин обернулся к Митеньке. – Если б я погиб, избавились бы от соперника.
Прыщавый юноша покраснел:
– Не приемлю насилия. Убийство – недостойное человека занятие.
– А что вы, Митенька, в армии-то делать будете? – спросил генерал. – К горцам целоваться полезете?
– Желаю проявить себя на дипломатическом поприще, – с достоинством ответил Митенька. – Словами можно достичь гораздо больше, чем пистолетом.
– Что за молодежь нынче! Никто воевать не желает, – проворчал Веригин.
В жарко натопленном доме у Тоннера сразу заболела голова. Хмель выветрился, но глаза слипались, и снова заныло правое колено.
"Никакой это не предвестник! Банальный ревматизм! – решил доктор. – Приеду в Петербург, покажусь профессору Штильху".
Взглянув на Дениса, доктор заметил его бледность и дрожащие руки.
"Надо будет успокоить парня", – подумал Тоннер.
Одетый в яркий шелковый халат, князь выглядел на удивление свежо. Румянец, огоньки в глазах.
"Как преображают мужчин в летах молодые жены!" – с завистью подумал генерал.
– Милостивые государи! Я предоставил вам кров не для того, чтобы вы убивали друг друга. Извольте найти другое место для выяснения отношений. Мне неприятности ни к чему…
Все молчали, словно школяры, которых отчитывает строгий учитель.
– Ваше сиятельство, пистолеты куда положить? – подобострастно спросил Киросиров.
– На камин, – махнул рукой князь. – Благодарю, урядник, что пресекли безобразие.
– Простите нас, ваше сиятельство, – начал генерал. – Немножко выпили, горячие головы…
– Я так и понял. – Князь кивнул на стоявшие по углам бутылки, которые Гришка поленился убрать. – Напоминаю, завтра с утра охота, поэтому всем советую больше не пить, а разойтись по комнатам и отдохнуть.
Шулявский щелкнул каблуками.
– Закончен ли мост, ваше сиятельство?
– К утру будет готов!
– А вам супруга не сообщила, что охота не состоится? Завтра утром мы с ней отправляемся в Петербург! Уверяла, что и вы с нами!
– Какой, к черту, Петербург?! – рассвирепел князь.
– У нас там важное и срочное дело! Откладывать поездку никак нельзя!
– Сначала охота! – Князь кипел от возмущения.
– Могу ли я переговорить с вашей супругой немедленно?
– Вы забываетесь! – Князь сжал кулаки. – Повторяю, сначала охота, потом будет видно, кто куда поедет!
– В таком случае разрешите откланяться! – Шулявский снова щелкнул каблуками. – У меня на забавы времени нет, утром я уезжаю!
– Очень рад! – бросил князь.
– Я, с вашего разрешения, ваше сиятельство, тоже удалюсь, – сказал Роос. – Напиток, которым угостил нас генерал, имеет странную особенность. Голова ясная, а ноги ватные.
Вместе с ним ушел переводчик.
Рухнов плюхнулся рядом с храпящим Глазьевым, глупо улыбаясь.
– А вы опять накушались, Михаил Ильич? – брезгливо поинтересовался князь.
– Накушался, – не стал спорить Рухнов.
В дверях появился Гришка.
– Где вас всех носит! – закричал князь. – Час не могу дозваться!
– Убирался в буфетной, – глядя в одну точку, промолвил слуга.
– Шампанское осталось?
При упоминании об игристом Гришка икнул.
– Бутылочка!
– Неси в спальню.
– Давайте я, а то Гришка, не дай Бог, разобьет. – По лестнице спускалась рыжая Катя. Сопровождал горничную тучинский слуга Данила. Весь вечер ни на шаг от нее не отошел. Уж больно нравилась!
– И еды с кухни принеси, я проголодался. А ты, Гришка, оттащи господина Рухнова в его комнату и спать уложи.
– А доктора?
– Сам дойдет. Все! Господа, еще раз желаю всем спокойной ночи.
Гости нестройными голосами пожелали ему того же.
– Где шлялся? – Тучин заметил Данилу, и накопившаяся в нем злоба обрушилась на несчастного дядьку. – Я из-за тебя второй час лечь спать не могу. Самому, что ли, прикажешь раздеваться? – И молодой человек, отдав общий поклон, удалился вместе со слугой.
Генерал махнул рукой в направлении бутылки коньяка, и Николай разлил остатки по рюмкам.
– Давайте на посошок, господа!
Непьянеющий Угаров чокнулся и выпил. Тоннер вежливо отказался, его рюмочку взял Рухнов, но поднести ко рту уже не смог. Столь же пьяный Гришка попытался поднять его с оттоманки.
Генерал, крякнув, выпил. Подражая ему, крякнул и адъютант. Попрощавшись, они удалились.
– У вас дрожат руки. – Тоннер подошел к Угарову.
– А если бы его убили?! – Глаза юноши увлажнились.
– Не корите себя. Вы сделали все, чтобы предотвратить дуэль!
– Вы что, не слышали? Александр хочет довести дело до конца в Петербурге. Хорошо, что поляк утром уезжает! Никакой запрет не помешал бы Тучину завтра продолжить дуэль!
– Он всегда такой несдержанный? – поинтересовался Тоннер.
– Да! В Италии мне удалось насыпать мокрого пороху в пистолеты, сегодня его спасла ворона.
– Но ведь ваш друг сам спровоцировал дуэль. Зачем?
– Он говорит, что ему для вдохновения нужны острые ощущения.
– Вам бы лечь поспать! – Илья Андреевич считал сон лучшим лекарством от всех бед и болезней.
– Спать? Я не пойду! – воскликнул Угаров. – С Тучиным у нас общая комната! Я ему все выскажу, еще и меня на дуэль вызовет!
– Позвольте предложить вам мою комнату. В ней тоже две кровати. Я не храплю и разговорами донимать не стану. А в дорожной аптечке найдется настойка трав, успокаивающая нервы. – Тоннеру хотелось помочь несчастному юноше.
Денис, подумав, согласился. Они стали подниматься по лестнице. В трофейной все так же сладко храпел Глазьев. Лакею Гришке с десятой попытки удалось-таки приподнять с оттоманки Рухнова.
Глава восьмая
За завтраком Угаров с любопытством рассматривал рыжую горничную. Удивил его Данила! Шестой десяток пошел, а он жениться вздумал! Пришел утром умывать и одевать барина – и огорошил! Денис хоть и выспался хорошо (доктор не соврал, храпеть не храпел, только свистел немножко носом), толкового совета дать не смог. Данила – крепостной Тучина, а с тем разговор дядька после дуэли затеял, под горячую руку попал. Отдубасил Сашка слугу и за волосы оттаскал.
Сашка! Где его носит? Проходя по коридору второго этажа, где располагались гостевые комнаты, Угаров заглянул в их общую спальню: Тучина там не было. В столовой, куда Денис спустился на завтрак, его тоже не оказалось. Рисовать пошел? На свидание с Машей? Или с Шулявским стреляться? Поляк среди собравшихся за столом гостей отсутствовал. Вряд ли! Что за дуэль без секундантов?
– А где князь с княгиней? – осведомился спустившийся в столовую Тоннер. Завтракать в отсутствие хозяев неприлично.
– Не стесняйтесь, – на правах старшего ободрил доктора генерал. – Княгиня Елизавета чрезвычайно мудрая женщина! Еще вчера распорядилась потчевать нас в любое время.
– Выпить никто не желает? – с надеждой поинтересовался доктор Глазьев.
Генерал взглянул на Угарова. Пить не пьянея не велик фокус, а как ты, мил человек, чувствуешь себя поутру? Денис с улыбкой помотал головой.
– И я повременю. – Веригин разрезал сочный кусок ветчины. – Охота пьяных не любит. Особенно если идешь на вепря. Опасный зверь! Ишь как псы заходятся!
Снаружи доносился громкий собачий лай. На лужайке позади дома бегала не свора, не стая – целая туча собак.
– Я хотел спросить, – подал голос этнограф. Как и псы на лужайке, он был возбужден предстоящим гоном. Даже не снял за столом охотничью, наподобие тирольской, шляпу с серым пером (Роос уверял, что это трофей, настоящее орлиное). – Что это за зверь – вепель?
Генерал ткнул вилкой в кусок ветчины на тарелке:
– Как раз его мясо. Очень вкусное, кстати. Попробуйте.
Роос уставился на розовый ломоть.
– Свинья? – удивился он.
– Свинья, свинья, – радостно подтвердил Веригин. – Но огромная и опасная! Вы только вслушайтесь, какое слово грозное! Вепрь! Мурашки по коже пробегают!
Роос повторил по слогам страшное слово, и все расхохотались.
– Смейтесь, смейтесь! – Генерал не терял нить разговора. – А вот выскочит на вас такое чудовище, берковца в два весом, длиною в сажень, по-другому запоете.
Загадочные русские меры длины и веса этнографу пришлось терпеливо разъяснять: пуд – это сорок фунтов, два берковца – восемьсот.
Роос присвистнул.
– Свинья весом восемьсот фунтов – это фантастика!
С саженью оказалось сложнее. Сошлись, что длина вепря чуть больше роста высокого мужчины, такого, как Терлецкий.
– А еще у него клыки в три вершка, – продолжил Веригин. Показать три вершка оказалось проще простого: находчивый Угаров вытянул ладонь – вот они, искомые, и есть.
– А вот и мы! – В столовую вошли Михаил Ильич и Гришка, будто и не расставались со вчерашнего вечера. – А где Настенька?
Генерал пожал плечами. Зачем люди пьют, коли не умеют? Рожа помятая, жилетка не на те пуговицы застегнута!
– И Тучина нет! И Шулявского! – не переставал удивляться Михаил Ильич. – И их сиятельств!
– Его сиятельство будить пора! К охоте все готово! – Никто не заметил, как через буфетную в столовую зашел Никодим, егерь князя. – Как бы кабан не скрылся!
Никодим среди челяди, видно, считался большим начальником. Седой дворецкий, распоряжавшийся за завтраком, тут же почтительно согнулся:
– Сию минуту, Никодим Терентьевич! Мы бы давно, но Гришка не пойми где шлялся.
– А ты пойми! – Гришка с завистью смотрел на рюмочку в руках доктора Глазьева. В лице Рухнова тот наконец обрел собутыльника, и они торопливо чокнулись. – Барин мне Михаила Ильича велел уложить. Я и уложил!
– А где тебя потом носило, окаянный? – Дворецкий и Гришка явно друг друга не любили.
– Рядом прилег! Устал!
Никодим оборвал перепалку:
– Хватит препираться!
– Князь покои на ключ запер, а где запасной ключ, только Гришка знает! – пожаловался дворецкий.
– В буфетной, за шкапом! – икнул Гришка.
Через секунду дворецкий выскочил из буфетной, на ходу показывая Никодиму ключ.
– Коллега! – обратился Тоннер к сидящему рядом Глазьеву. – Княгиня Елизавета Петровна просила меня осмотреть вашу подопечную. Однако я хотел бы сперва побеседовать с вами. Чем больна Анна Михайловна?
Глазьев покрутил пальцем у виска:
– Старость, знаете, ли! И общая одряхлелость организьма!
– Стучал из кабинета! Не ответили! Тихо в спальне! Спят-с! – докладывал вернувшийся дворецкий Никодиму.
– Почему не вошел?
– Так барыня там, неудобно.
– Неудобно ему! Ладно, сам сейчас разбужу.
– А поконкретней? – настаивал Тоннер. – Вы же Анну Михайловну давно наблюдаете! Опишите, пожалуйста, симптомы!
– У нее целый букет заболеваний! Сейчас покушаем, вместе и осмотрим!
– Она сегодня хорошо себя чувствует?
– Не навещал еще. Только проснулся. Вчера и не помню, как в кровати очутился. Вроде в трофейной заснул, а проснулся у себя в комнате…
Договорить Глазьев не успел.
– Не просыпается его сиятельство! – ворвался в столовую с подсвечником в руках Никодим.
– Как не просыпается? – не понял дворецкий.
– Холодный весь, синий.
– Что ты сказал, братец? Повтори! – Веригин повернулся к Никодиму.
Киросиров с Терлецким среагировали быстрее. Вскочив с мест, бросились в покои князя. За ними, даже не выдернув из-под воротника салфетку, рванул Тоннер.
– Василий Васильевич не просыпается, – повторил Никодим.
– Помер? – первым произнес страшное слово дворецкий.
До Веригина наконец дошел смысл сказанного. Вскочив, он с грохотом опрокинул стул и побежал вслед за доктором. Путаясь, по своему обыкновению, ногами в шпаге, за ним поспешил Николай. Митенька, закрыв лицо руками, по-детски заплакал.
– Ужас какой! – промолвил доктор Глазьев. Трагическое известие застало его с очередной рюмочкой в руках. Он счел за лучшее отправить ее в рот вслед за остальными.
– Почему вы сидите? – вскочил Угаров. – Вдруг понадобится ваша помощь?
– Так столичный доктор побежал! Где нам со свиным рылом-то… – Он не успел договорить: опомнившийся Никодим подскочил к нему, выдернул за шкирку из-за стола и потащил к покоям князя. Следом поспешили Угаров с Митей.
– Куда все уходят? – недоуменно спросил американец у Рухнова.
– Говорят, хозяин дома скончался.
– Какое несчастье! – расстроился Роос. – Безобразие, мой переводчик побежал туда, а мне даже не сообщил.
"Хм, нашел переводчика, – подумал Рухнов. – За версту Тайным приказом или, как он сейчас называется, Третьим отделением от него разит. Вывески меняют, суть остается. Этих господ ни с кем не спутаешь".
– Пойдемте, мистер Рухнов, я хочу посмотреть, – начал упрашивать долговязый Роос. Свадьбы, смерти – все было ему интересно. – Переведете мне, вдруг что-то непонятно будет.
– Туда доктора пошли. Мешать будем.
– Пожалуйста! – Роос умоляюще сложил руки.
– Ну, хорошо, пойдемте.
