Нынче, граждане, покушать — это целая научная дисциплина. Это вам не в каменный век выйти из пещеры и мамонта завалить. Нынче, чтобы, скажем, хлеба купить, надо иметь стратегический план и нервную систему из чистой стали.
Особенно ежели вы — Иван Лукич Гаврилов. Человек, безусловно, заслуженный, но по части нижних конечностей сильно ограниченный со времен мировой баталии.
Решил, значит, Иван Лукич с утра совершить демарш в булочную. Потому как без хлеба жизнь в коммуналке теряет свой культурный блеск. Суп без хлеба — это, извиняюсь, просто горячая вода с плавающим луком, никакой идеологии.
Стал Лукич экипироваться. Это у него процесс серьезный, вроде как у водолаза перед погружением. Сначала он на свои культи кожаные ремни пристегивает, потом протезы калибрует, чтоб, значит, не скрипели на весь проспект, а в руки берет свой знаменитый дубовый костыль. Костыль этот у него — и опора, и аргумент в споре, и, если хотите, символ личного суверенитета.
Выходит он в коридор. А в коридоре, понятное дело, жизнь кипит. Соседка Фекла корыто выставила, чтоб об него все спотыкались, а жилец из седьмой комнаты, подозрительный тип в пенсне, как раз в уборную очередь занял.
— Пропустите, — говорит Иван Лукич, — ветерана быта. Иду за калориями.
— Идите, — отвечает Фекла, — только костылем по тазу не стучите, у меня там белье деликатное, заграничное, из чистой марли.
Выбрался Лукич на улицу. А там — весна. Грязища такая, что даже сердце радуется, родная почва, ничем её не испортишь. Иван Лукич идет, костылем в асфальт ввинчивается. Прохожие на него смотрят — кто с сочувствием, а кто и с опаской, потому как Иван Лукич физиономию имеет суровую, вроде памятника.
Доходит он до булочной № 15. А там, конечно, аншлаг. Очередь человек двадцать, и все, как на подбор, нервные. Каждый хочет батон помягче ухватить, чтоб зубы об него не оставить.
Встает Иван Лукич в хвост. Стоит мирно, никого не трогает, костылем только иногда об пол постукивает для ритма. И тут сзади подпирает его какая-то дамочка в шляпе с чучелом воробья. Очень такая энергичная дамочка, вся в духах и с ридикюлем.
— Гражданин, — говорит она Ивану Лукичу, — вы бы отодвинулись. Вы своим инструментом мне весь вид на прилавок загораживаете. И вообще, инвалидам, кажется, положено в специальных магазинах отовариваться, чтоб не создавать ажиотажа в общественных местах.
Иван Лукич медленно так поворачивается. Кепку подправил и говорит:
— Вы, гражданочка, на мой инструмент не зарьтесь. Это вещь казенная, государственного значения. А что касается ажиотажа, так я его не создаю, я в нем участвую как равноправный элемент. И ежели вам мой вид не нравится, можете закрыть глаза и представлять, что вы в Ницце на пляже.
Дамочка, конечно, в амбицию:
— Хамство! — кричит. — Я буду жаловаться в комитет по защите прав потребителей! Вы меня костылем притесняете!
Тут очередь заволновалась. Народ у нас до скандалов охочий, хлебом не корми — дай только выяснить, кто тут право имеет.
— И правда, — кричит какой-то хлюпик в кепке, — занял полпрохода своими девайсами! Людям пройти негде к сушкам!
Иван Лукич посмотрел на них, как полководец на дезертиров.
— Я, — говорит, — за этот хлеб кровь проливал и ноги в окопах оставил. А вы мне про сушки втираете? Да я сейчас этим костылем произведу переучет ваших головных уборов!
Очередь притихла. Потому как дубовый аргумент в руках Ивана Лукича выглядел очень убедительно с точки зрения физики.
Подходит значит Лукич к прилавку. Продавщица, девица с начесом, смотрит на него волком.
— Чего вам, папаша? Черного нет, остался только «Ситный» вчерашнего выпуска. Им только гвозди заколачивать.
— Давай «Ситный», — говорит Лукич. — Я человек привычный. Я его в супе размочу, он и сдастся. Нам, — говорит, — трудности только на пользу, они наш характер закаляют.
Взял Лукич буханку, прижал её к груди, как родную. Выходит из магазина, а дамочка в шляпе всё еще шипит вслед:
— Ходят тут всякие... Темп жизни сбивают...
Иван Лукич остановился на крыльце, вдохнул весенний угар и говорит громко:
— Темп жизни, мадам, — это штука относительная. Вы вот бежите, а куда прибежите — неизвестно. А я вот иду медленно, зато твердо. И хлеб у меня в руках настоящий, хотя и черствый. А у вас в голове — один воробей на шляпе, и тот дохлый.
И пошел себе домой в свою родную пятидесятую квартиру.
Пришел, сел на табуретку, отрезал кусок «Ситного», солью посыпал. Жевать, конечно, трудно — кирпич кирпичом. Но Иван Лукич жует и улыбается. Потому как победа над обстоятельствами — она всегда вкуснее любого пирожного.
А что костыль об пол стучит — так это, граждане, музыка такая. Музыка жизни, которую никаким риелтором и никаким черствым хлебом не заглушишь. В этом и заключается наш главный гуманизм и достижение культуры.
Продолжение следует…
Нравятся истории про Ивана Лукича Гаврилова? Ставь лайк и подписывайся. Дальше больше!
ПОДПИСАТЬСЯ