Ближе к девяти часам вечера снова зарядил дождь. Июнь в этом году больше походил на ноябрь. Редкие прохожие семенили мелкими шажками, осторожно огибая лужи с мутной серой водой. Даже из окна третьего этажа было видно, какие у них недовольные лица, как они жмутся от холода в студенистом влажном сумраке. Наверное, ругают мерзкую погоду. Хотя, возможно, это только ее воображение — от скуки чего не выдумаешь.
Смотреть на улицу надоело, и Вероника отвернулась от окна, в очередной раз обводя взглядом палату. Унылое вытянутое помещение с тремя большими окнами, вытертый до дыр линолеум, выкрашенные тусклой зеленой краской стены, высокие гулкие потолки. В проходах между скрипучими металлическими кроватями еле-еле помещались узенькие раздолбанные тумбочки с перекошенными дверцами. Девять человек на трех десятках метров лежали аккуратными рядами, как дрова в поленнице.
Здание роддома было ветхим и старым. Через месяц его закроют на долгожданную реконструкцию. Давно пора. Условия здесь ужасные. На потолках ржавые разводы, раковины только в платных палатах. Один туалет с двумя унитазами и одним умывальником на пятьдесят три человека. Зато, говорили между собой женщины, тут специалисты хорошие. А бытовуху и перетерпеть можно — не на всю же жизнь сюда ложишься. Вероника, например, надеялась через пару дней выписаться.
Несмотря на прохладную погоду, в палате стояла страшная духота. Окна открывать не разрешали: это было послеродовое отделение, кормящие женщины боялись простудить грудь. Два раза в день все чинно, гуськом выходили в коридор, распахивали окна настежь, проветривали. Но уже через несколько минут дышать снова становилось нечем. Пахло потом, молоком, лекарствами, еще черт знает чем — хоть топор вешай. Хорошо еще, что Вероникина кровать стояла возле одного из окон. Деревянные рамы рассохлись от времени, и из щелей немного поддувало.
***
Как обычно, в двадцать один час принесли на кормление малышей. Каждой мамаше сунули в руки туго спеленатый кулек, из которого торчала красная сморщенная мордашка с толстыми щечками и глазками-щелочками. Веронике казалось, что все новорожденные на одно лицо, как китайчата. Но мамам, разумеется, такого говорить нельзя — мигом превратишься во врага номер один. Каждая из них, получив свое сокровище, моментально отключалась от внешнего мира и принималась вдохновенно ворковать со своим китайчонком, тыкать в беззубый рот розовато-коричневый сосок и уговаривать покушать.
— Ну что ты будешь делать? Лялечка опять спит. У меня же молоко не придет, — растерянно проговорила растрепанная, раскрасневшаяся Таня, чуть не плача от невозможности накормить свою лялечку. Имя младенцу пока не придумали. Она бережно уложила сверток справа от себя и откинулась на подушку.
— Придет, не бойся! — низким голосом протянула армянка Мариам, снисходительно посмеиваясь над усилиями первородки Тани.
— У Мариам-то уже пятый ребенок под боком причмокивает. Такую ничем не испугаешь, — хмыкнула татарка Айгуль.
— Еще думать будешь, куда девать, — лаконично отозвалась из своего угла Жанна. У нее были самые огромные груди, которые когда-либо видела Вероника. Просто какие-то молочные бидоны. Жанна бесстыдно выставляла их на всеобщее обозрение. Целыми днями сидела, расстегнув ночнушку, и сосредоточенно сцеживала желтое густое молоко. Его у нее было столько, что сыну, который всегда ел с завидным аппетитом, с трудом удавалось опорожнить половину одной груди.
Как-то палатный врач заикнулся, что сцеживаться Жанне ни к чему: современная медицина рекомендует эту процедуру только тем, у кого мало молока. Сколько сцедишь, столько и прибудет. А у нее молока хватает, должна наладиться естественная регуляция. Ира попробовала не сцеживаться, однако регуляция налаживаться не желала. Грудь раздулась до совсем уж невероятных размеров и стала болеть. Молоко текло сплошным потоком. Видимо, у Иры оказалась какая-то повышенная удойность, и законы современной медицины на нее не действовали.
— Ага, Жанна, тебе-то хорошо говорить, — заканючила Таня. — У тебя таких проблем-то нет.
— А у нее другие есть, — захохотала Айгуль. Вот же счастливый характер у человека. Ничто не может испортить ей настроение.
Вероника еще не решила, что это — глупость или мудрость. Новорожденного сына муж Айгуль почему-то решил наречь Фердинандом. Айгуль поначалу расстроилась. Кошмарное имя. Как его сократить? Как называть ребенка? Фердиком? Но буквально через час смирилась и нашла выход из положения: она не будет ничего сокращать. Фердинанд. Это звучит гордо, солидно и оригинально.
— Ой, моя тоже постоянно спит, — вступила в разговор Катя Морозова. — Их, видно, опять смесями накормили.
Кате, вообще-то, было все равно, ест ее крошечная дочка или нет. Она не собиралась кормить. Принципиально. Через два месяца хотела выйти на работу в свое модельное агентство, и сложности с лактацией ей были ни к чему.
Катя жила так, как хотела бы жить Вероника. Карьера модели, богатый муж, который дал жене денег на собственный бизнес, частые поездки за границу, крутая машина, дом за городом и большущая квартира в престижном районе. У Кати дорогое белье, шикарные шмотки, прическа, маникюр. Закачаешься. Казалось, что она забежала в их убогую палату на минутку. Собственно, так и есть. В платном боксе что-то не так с проводкой, и Катю на сегодняшний день поместили в этот барак.
— Да им же постоянно смеси пихают. Говори не говори. Сколько раз предупреждала, не суйте ей бутылку перед кормлением. Так нет, все равно дают, — распалялась Света. Ее кровать стояла рядом с Вероникиной, и сейчас Вероника с вялым равнодушием наблюдала за ее бесплодными потугами накормить малышку.
— А кому охота их ор слушать? — резонно заметила Катя Морозова. — Я бы тоже давала.
— Ты бы давала, — вполголоса буркнула Света, и ее слова прозвучали зло и двусмысленно.
Она была на три года моложе Кати, но выглядела лет на пятнадцать старше. Неухоженная, оплывшая, неопрятная бабища с сальными волосами и нечистой кожей. К тому же от Светы плохо пахло. Смотреть на нее было неприятно, и Вероника отвернулась.
В самом дальнем углу, возле двери, лежали Роза и Лена. Они ни с кем в палате не общались, не принимали участия в разговорах. Розу никто не навещал, кроме матери. Видимо, мужа нет, и гордиться новорожденным сыном было некому. Зато этот ребенок и его мать считались самыми беспроблемными. Как говорил на каждом обходе палатный врач Аркадий Семенович: матка у Розы сократилась вовремя, анализы в норме, молока хватает, трещин на сосках нет, ребенок здоровый и отлично набирает вес.
У Лены, наоборот, все время был аншлаг. Родственники то и дело целыми сумками тащили передачи, орали под окнами, звонили на сотовый. Мужа звали Мишей. Он работал врачом-кардиологом в двух шагах отсюда, постоянно приходил и выводил жену в коридор прогуляться. Подолгу уговаривал не волноваться и потерпеть. Они забавно смотрелись вместе: мощная, ширококостная, апатичная Лена и тощий, мелкокалиберный живчик Миша.
«Таким крупным женщинам, наверное, легко рожать, — думала раньше Вероника. — Дети должны пулей вылетать». И очень удивилась, когда узнала, что Ленина дочь, которая родилась с весом меньше трех килограммов, разорвала матери «весь нижний этаж» (снова своеобразная терминология Аркадия Семеновича). Теперь швы никак не заживали. К тому же бедной Лене делали какие-то неприятные процедуры, кажется, орошения, и собирались провести чистку. Да и с ребенком не все было ладно: желтушка, из-за которой девочку не приносили на кормление, кривошея и врожденный вывих бедра.
***
Час пролетел незаметно. Пришла медсестра и по очереди забрала полусонных малышей, а мамаши начали готовиться ко сну. Вставать предстояло рано, как на завод. У многих утром были уколы, к тому же в шесть утра снова принесут деток. Вероника терпеливо ждала, когда женщины сходят в туалет и улягутся, чтобы потом спокойно, без очередей и толкотни посетить так называемые места общего пользования.
Она с брезгливым отчуждением следила за перемещениями соседок, в который раз поражаясь их внешнему виду. Все, кроме разве что Кати Морозовой, напоминали жирных гусынь. Фигуры были бесформенными, лишний вес не сошел, а может, уже и не сойдет. Опустевшие большие животы висели мешками. Ходили они, переваливаясь, полусогнувшись, шаркая, как старухи.
Вероника случайно оказалась в крыле, где лежали уже родившие женщины. Отделение патологии беременности, куда ее собирались положить, уже закрылось на ремонт. Марина Викторовна, врач, которая завтра должна была оперировать, обронила сквозь зубы: «Полежишь с молодыми матерями, на малышей посмотришь, может, одумаешься».
«Спасибо, уважаемая Марина Викторовна, насмотрелась, — подумала Вероника. — Такого навидалась, что про беременность вообще больше думать никогда не захочется. Избавиться бы от того, что засело внутри, и забыть, как страшный сон».
— Ой, как вспомню Мариам, со смеху помираю! — опять залилась Айгуль. — Они рожали одновременно, лежали на соседних столах. Мариам корчилась от боли, ругала мужа последними словами, вопила, что больше этого изверга близко к себе не подпустит.
Мариам, услышав это, только рукой махнула. Боль и страх забылись. Она уже собиралась за шестым ребенком, хотела сына родить, а то все девчонки получаются. Мариам и Айгуль дружно захохотали. Все остальные присоединились к этому веселью, тоже припоминая подробности собственных родов, которые по прошествии времени почему-то стали казаться смешными.
А Веронике было не смешно, а противно. И вот это рождение новой жизни? Это счастливые молодые матери? А уж вечно голосящие младенцы — вообще отдельная песня. Светка как-то развернула свою дочурку, и Вероника одним глазком глянула на это «чудо». Мама дорогая, голова по сравнению с тельцем несуразно огромная, ручки-ножки тонюсенькие, кривенькие, живот надутый, пищит, дрыгается, кулачки сжимает... Кошмар.
Однажды Таня почти час не могла успокоить ребенка, который оглушительно орал у нее на руках и отказывался от груди. Качала, уговаривала, а потом не выдержала и сама заорала во весь голос: «Да заткнись ты уже, а то в окно выкину!» Ужас, просто ужас. Никуда, конечно, не выкинула, принялась рыдать, извиняться, целовать, гладить. К педиатру побежала. Та осмотрела девочку и выяснила, что у нее во рту молочница. Вот она и верещит, и от еды отказывается.
У Вероники, если верить УЗИ, тоже девочка. Думать об этом не хотелось, но мысли лезли в голову, как наглые воры в сумку в час пик. Никуда от них не денешься. Да и ребенок не позволял забыть: время от времени он давал о себе знать легонькими тычками, перекатываниями, еле заметным шевелением.
***
Вероника поднялась и вышла из палаты. Все женщины уже лежали в кроватях, покончив с гигиеническими процедурами.
— Вероника, свет выключи, — попросила Мариам.
Она молча щелкнула выключателем и прикрыла за собой дверь. Она знала: стоит ей выйти, как эти «курицы» примутся ее обсуждать. Откуда они все знают? Сама Вероника никому не говорила. Может, от медсестер? Скорее всего, от них. Точнее, от Зины, главной сплетницы. На пенсию пора, а туда же. Только бы языком почесать. Ну и пусть болтают. Что они могут знать о ее жизни?
В коридоре было гораздо прохладнее и свежее. Вот если бы можно было поставить здесь кровать… Ну ничего, завтра ей сделают операцию, и если она пройдет без осложнений, через денек-другой выпишут. Все закончится. Она окажется в своей комнате, будет спать в любимой кровати, и никаких мерзких теток, чужого сопения, храпа, ворчания, глупых разговоров и детского плача. Домой вдруг захотелось так мучительно, что Вероника едва сдержала слезы. Очень жалко себя, но, если честно, никто не был виноват в том, что она здесь оказалась. Сама все затеяла, самой и расхлебывать.
Дима ведь сразу сказал, что жениться не собирается. Но Вероника не поверила. Как же так? Она красивая, первая красавица на курсе и умная, на красный диплом идет. Разве можно не захотеть такую в жены? Однако Дима — тоже красавец и умница, единственный сын весьма небедных родителей, в которого Вероника влюбилась без оглядки, разом выбросив из головы всех прежних ухажеров, — не желал понимать, в чем его счастье.
Тогда Вероника решила ему помочь. Сказала, что беспокоиться не о чем: она пьет противозачаточные таблетки. Но и он был не промах: не поверил, бдительности не терял. Вероника не сдавалась, и однажды ей повезло. Пьяный Дима забыл о предохранении. Они долго пытались переиграть друг друга, и в тот момент, когда тест наконец-то показал две полоски, Вероника подумала, что победа за ней. Ошиблась.
Не помогло и то, что она скрывала свою беременность до последнего, точнее, до тех пор, пока делать аборт не оказалось поздно. Вероника планировала надавить на все чувствительные Димины точки, сказать про якобы отрицательный резус и страстное желание иметь детей. Чувствительные точки у Димы отсутствовали. Однако совесть имелась. Он не стал толкать свою девушку на аборт, но сказал, что жениться не готов, поскольку не любит Веронику и никогда ничего ей не обещал. Но если она так уж хочет рожать, то пусть рожает. Он будет помогать материально.
Это был сокрушительный удар. Детей Вероника хотела еще меньше, чем Дима. И все же решила попытаться дожать ситуацию. Ей пришло в голову, что, увидев прелестную мать с милым младенцем на руках, парень одумается и женится.
Автор: Белла Ас