С небес на землю Веронику спустила мать. Когда Надежда Петровна, погруженная в карьеру и отношения с новым мужчиной, заметила дочкин тщательно скрываемый живот, срок был уже приличный, почти шесть месяцев.
— Хочешь как я мыкаться? Думаешь, сладко быть матерью-одиночкой? — орала мать, нарезая круги по квартире. Она растила Веронику без мужа с помощью ныне покойной бабушки и прекрасно знала, о чем говорила. — Ни поддержки, ни личной жизни!
Пресловутую личную жизнь мать пыталась устроить много лет подряд, и только недавно у нее появился нормальный, перспективный, то есть с серьезными планами, мужчина, а не приходящий по графику любовник. Теперь потенциального супруга требовалось всячески обихаживать, со всех сторон облизывать, приглаживать, приучать к мысли о совместном проживании. Задвигать женское счастье на задний план во имя дочери и внучки Надежда Петровна не собиралась. Хватит с нее жертв. Так и заявила: «Имей в виду, я тебе не помощница».
Были и другие аргументы. Хорошо, ближайшую сессию Вероника сдаст, на пятый курс перейдет, а потом родится ребенок — и про учебу можно забыть. Придется брать академку, потом восстанавливаться неизвестно еще когда, доучиваться кое-как. Никакого диплома с отличием, аспирантуры, перспективной работы. На карьере можно смело ставить крест. Случай, описанный в фильме «Москва слезам не верит», настолько редкий, что про него даже кино сняли. Вряд ли у Вероники получится повторить этот подвиг.
— А дальше что? Удастся ли выйти замуж с таким прицепом? На меня погляди, дурочка. Много нашлось желающих? Очередь выстроилась чужого ребенка растить? Мужикам свои-то толком не нужны, а тут неизвестно от кого, — добавила мать.
Придавленная обрушившейся на нее правдой жизни, Вероника не могла понять, как сама до всего этого не додумалась. Она и не помышляла возражать матери, а в итоге расплакалась от отчаяния, что ничего теперь не изменишь.
— Может, в роддоме его оставить? — покосившись на свой живот, спросила она.
— С ума что ли сошла? А люди что скажут? — осадила ее мать.
Что верно, то верно. Да и в будущем, мало ли. К тому же мать предложила гораздо лучший вариант. Искусственные роды. Правда, их делают только по строгим показаниям. Надежда Петровна долго звонила по многочисленным телефонным номерам, говорила с какими-то знакомыми, полузнакомыми, знакомыми знакомых. В результате этих переговоров Веронике обещали выдать заключение от психиатра, в котором будет написано, что она склонна к депрессии и суициду на почве беременности.
— Дороговато, конечно, но что делать? Ни шубу, ни сапоги не вздумай даже теперь просить, — строго предупредила мать. Села рядом и погладила дочь по голове. Эта ласка означала, что буря миновала. Решение найдено. Проблема почти устранена. — Не волнуйся, считай, это обычная операция. Я где-то читала, что организм воспринимает беременность как опухоль. Вот у тебя ее и вырежут. Если подумать, это куда лучше, чем аборт. Безопаснее для здоровья. А потом время придет, замуж выйдешь, спокойненько родишь.
***
Вероника стояла в коридоре и смотрела в окно. Дождь кончился, и асфальт в скупом желтом свете фонарей блестел, как лакированный. Улица опустела, уже поздно, все попрятались в свои дома.
«Интересно, чем занимается Дима? — вяло подумала она. — Наверное, зависает в ночном клубе, скорее всего, с новой девчонкой».
Мысль ужалила осой, но почти не причинила боли. В последнее время Димин образ сделался расплывчатым и ушел в тень. Вероника не тосковала, а злилась, что чуть не сломала себе жизнь из-за этого козла.
— Соболева, ты что здесь? — раздалось над ухом.
Вероника вздрогнула и резко обернулась. Марина Викторовна — высокая, выше ее самой, седая, подтянутая, вся какая-то стерильная, как белый докторский халат. Глаза смотрели холодно и строго.
— Здравствуйте, Марина Викторовна. Я просто подышать вышла. В палате очень душно. Сейчас пойду спать.
— Нужно выспаться. У тебя завтра тяжелый день, — голос врачихи звучал напряженно и сердито.
— Да, конечно, — Вероника не знала, что еще сказать. Она сразу поняла, что не нравится этой суровой женщине. Почему — непонятно. Вроде ничего плохого ей не сделала.
Марина Викторовна не уходила, стояла возле Вероники, как будто хотела что-то сказать, но не решалась. Вероника собралась было уйти первой, но докторша внезапно произнесла:
— Меня сегодня попросили подежурить, и, думаю, это к лучшему. Мы с тобой можем спокойно поговорить. Послушай, девочка, ты уверена, что хорошо все обдумала? — интонации ее теперь стали совсем другими, мягкими и успокаивающими.
Вероника ограничилась легким кивком.
— У тебя здоровый ребенок. Ты прекрасно переносишь беременность. Мы обе знаем, никаких суицидальных наклонностей у тебя нет. Конечно, ты боишься предстоящих родов, но в этом нет ничего необычного. Многие боятся. Справишься, и, я уверена, очень полюбишь свою девочку. Ты просто испугалась и не знаешь, что делать.
— Все я отлично знаю, — огрызнулась Вероника. — Зачем вы мне это говорите?
Марина Викторовна уставилась на нее, вглядывалась долго, словно пыталась что-то рассмотреть, и спустя некоторое время сухо заметила:
— Возможно, ты права. Мне не стоило этого говорить. И все же подумай. Тебе ребенок не нужен, так может, кому другому понадобится. Знаешь, сколько бездетных женщин, которые днем и ночью молятся о малыше? Роди, да откажись.
— Ну, знаете ли! — Вероника от возмущения начала заикаться. — А л-людям-то я потом, по-вашему, что должна говорить?
— А никто ничего и не узнает…
— Мы с мамой всем сказали, что у меня обычная операция, — перебила ее Вероника.
— Обычная операция? — громко переспросила Марина Викторовна. — Куда уж обычнее. Ты хоть подумала, что на сроке двадцать шесть недель это уже полностью сформированный человечек? В прошлом месяце к нам привезли женщину. Она преждевременно родила на двадцать девятой, и девочку удалось выходить. Ты понимаешь, твой ребенок…
— Хватит! Сейчас же замолчите! Вы не смеете! Никакой это не мой ребенок. Это… это… это ошибка. И вам, между прочим, заплатили, чтобы вы помогли ее исправить.
Вероника почувствовала, что сейчас расплачется, заговорила прерывисто и зло:
— Если вы не прекратите меня изводить, я расскажу матери. Она вас быстро на место поставит, позвонит куда следует, и вас накажут.
Она продолжала говорить еще что-то, путаясь в словах, всплескивая руками, как трагическая актриса. Марина Викторовна молча слушала, не пытаясь возразить, и лицо у нее было застывшее, непроницаемое. Вероникины фразы и эмоции разбивались об эту глухую стену, и она обессиленно умолкла.
Повисшая тишина тяжелела, окутывала женщин плотным облаком. Наконец, Марина Викторовна вымолвила, скупо сжав губы:
— Ладно, Соболева, ступай в палату, поздно уже.
Развернулась и ушла, высоко вздернув подбородок.
«Гадкая, противная тетка», — подумала Вероника. Пару мгновений она негодующе смотрела ей вслед, потом тоже повернулась и направилась в противоположную сторону, к посту медсестры, попросить успокоительного. Необходимо хорошенько выспаться перед операцией. Ей дали какое-то лекарство, оранжевые пилюли с бороздкой посередине, но оно не подействовало. Заснуть в ту ночь так и не удалось. Проворочалась до утра с боку на бок.
«Первое, что сделаю, когда все будет позади, — улягусь на живот и просплю двадцать четыре часа подряд», — пообещала себе Вероника.
***
— Соболева, через десять минут в процедурную! — громко, не заботясь о том, что все, кроме Вероники, еще спят, возвестила медсестра. — Морозова, проводку починили. Собирайтесь в свою палату. Вашу дочку уже туда переводят.
Катя Морозова приоткрыла один глаз, натянула на голову одеяло и отвернулась к стене. Вероника повесила на плечо полотенце, взяла зубную пасту с щеткой и вышла из палаты.
Примерно час спустя она брела в операционную. Темный прохладный коридор вывел на лестничную клетку. Теперь нужно было спуститься на один этаж, миновать платный блок, зайти в предродовую и ждать, когда вызовут. Веронике объяснили, как это произойдет: в нее вольют какое-то лекарство, которое спровоцирует родовую деятельность. Нужно потерпеть, и через пару часов все будет позади. Она уговаривала себя изо всех сил, стараясь успокоиться, но все равно тряслась от страха перед предстоящей болью.
Зазвонил телефон. Вероника остановилась, вытащила его из кармана халата. Мать желала узнать, как дела, как настроение. Говорила ласково, но торопливо: нужно бежать на работу.
На фоне ее голоса недовольно бубнил утробным басом кандидат в мужья. Мать отвлекалась и уговаривала будущего супруга подождать, пока она закончит разговор и найдет ему галстук и носки. Потом ей, видимо, надоело общаться на разрыв. Она велела держаться, быть умницей и бросила трубку. Унеслась на поиски галстука.
Вероника задумчиво повертела замолчавший телефон в руках, отключила его, сунула обратно в карман и пошаркала дальше.
Открыв дверь платного блока, она словно попала в другое измерение. Свежий дорогой ремонт, теплый кондиционированный воздух, ухоженные деревца в кадках, кожаные диванчики, пушистые ковровые дорожки. Двери всех палат были плотно прикрыты. Лишь одна справа оказалась нараспашку. На мгновение Вероника забыла про свои страхи. Ей стало любопытно, как там что устроено, и она заглянула внутрь.
Палата напоминала гостиничный номер: вертикальные жалюзи на большом окне, бежевый палас, удобная мебель кремовых тонов, сбоку дверь в ванную комнату. На широкой кровати стояла, завалившись на бок, красная сумка из мягкой дорогой кожи. Сумка показалась Веронике знакомой. Точно, по всей видимости, это Катина палата. Медсестра ведь утром сказала Морозовой, что ей можно вернуться в свой проплаченный рай.
Вероника повернулась, чтобы уйти. Не хватало, чтобы хозяйка застала ее, стоящей на пороге. И в это мгновение откуда-то спереди раздался звук. Не то покряхтывание, не то слабый писк.
То, что произошло дальше, заняло доли секунды, но каждая из этих микродолей была заполнена до краев. Время растянулось, словно резиновое, и взгляд Вероники вобрал в себя сразу все: пустую детскую кроватку, распечатанный пакет с подгузниками, крошечную Катину дочку, которая беспорядочно, как все новорожденные, двигала ручками и ножками на самом краю пеленального столика. Видимо, мать собралась ее переодеть, но куда-то отлучилась и оставила ребенка на столе. Младенцы первых дней от роду не умеют самостоятельно переворачиваться, и Катя, наверное, не подумала, что может случиться несчастье.
Вероника поняла, что малышка вот-вот перекатится через низкий бортик столика и свалится на пол. Она не раздумывая метнулась к ребенку и подхватила на руки. Прижала к себе, ощутив мягкую тяжесть маленького тельца. Хотя что там за тяжесть? Девочка, должно быть, весила не больше кошки. Страшно было подумать о том, чтобы причинить неудобство или совсем уж невыносимую боль этому хрупкому существу, которое смотрело на нее снизу вверх.
Но дело было даже не во взгляде, а в запахе. Новорожденный ребенок, оказывается, пахнет совершенно по-особому, непередаваемо и щемяще: топленым молоком, каким-то теплым мехом, напоенными солнцем луговыми травами, свежим горячим ржаным хлебом. Пахнет любовью, надеждами, покоем, полузабытым домашним уютом и будущим счастьем.
Вероника не столько вдыхала, сколько впитывала в себя эту волшебную ауру глазами, кончиками пальцев, кожей, сердцем. Ей казалось, что все ее чувства обострились, и каждый оголенный нерв ныл новой, неизведанной сладкой болью, звенел и дрожал, не давая дышать. Что-то бежало по венам, взрывалось в голове, таяло и вновь возрождалось, рвалось изнутри, требовало выхода. И невозможно, совершенно невозможно было выпустить малышку из рук. Вечно бы так стоять, держать на весу, защищать, оберегать.
— Ты что здесь делаешь?
В палату вошла возмущенная Морозова. Первым делом глянула на сумку, убедилась, что все в порядке.
— Отойти прямо нельзя, тут же лезут, — процедила она.
Она подошла ближе, протянула руки, забрала дочку у Вероники и сделала это как-то походя, равнодушным, бестрепетным жестом, не испытывая страха, что девочку могли обидеть в ее отсутствие. Забрала и тут же положила на столик. Рассталась с ней легко и буднично. А ведь нельзя, подумала Вероника. Никак нельзя было разлучаться даже на минуту. Разве Катя не понимает, не чувствует?
— Она же совсем не нужна тебе, — прошептала Вероника.
Морозова облила ее презрительным взглядом эффектно накрашенных глаз, скривила губы и процедила:
— Зато твоя тебе сильно нужна. Тоже мне. Иди отсюда. Че застыла?
Вероника молча повернулась и вышла из палаты, притворила за собой дверь, прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. В животе словно перекатилась щекочущая волна, и она машинально обхватила себя руками. То ясное и светлое, всепоглощающее и мощное, неведомое и странное, что вошло в нее там, в комнате, никак не отпускало. Наоборот, оно набирало силу и росло.
***
Тяжелая дверь процедурной была приоткрыта. Изнутри веяло ледяным спокойствием и резким запахом дезинфекции. Марина Викторовна уже была там — она стояла у окна спиной к двери и проверяла какие-то записи.
— Соболева, заходи, — не оборачиваясь, произнесла врач, услышав шаги. — Готовься, сейчас начнем.
— Я не буду, — Вероника осталась стоять на пороге, чувствуя, как внутри снова отозвалось живое тепло. — Я передумала. Операции не будет.
Марина Викторовна медленно обернулась. Она долго смотрела на Веронику — не как на «сложный случай», а как на человека, совершившего самый важный выбор в жизни. На ее суровом лице вдруг промелькнуло что-то похожее на скупую, едва заметную улыбку.
— Ну, раз передумала — возвращайся в палату. Только маме сама звони.
— Я позвоню, — твердо ответила Вероника.
Теперь ее ждал нелегкий путь, но Вероника точно знала, что он окажется ей по силам.
Автор: Белла Ас