Ранние вещи Эдуарда Веркина – юмористические и приключенческие повести о провинциальных подростках, жутики, тоже чаще всего веселые, фэнтезийный цикл к десятым годам нового века постепенно перерастают в глубокие психологические драмы для юношества, трагикомические, как сама жизнь.
«Друг апрель»
Первой такой книгой был роман «Друг апрель» (2011), серьезное и сложное произведение для опытного читателя, стоящего на пороге взрослой жизни. Как раз, когда чтение перестает (должно перестать) быть только развлечением и становится (должно становиться!) мучительным и радостным взращиванием души. Что в идеале означает – самым необходимым каждому трудом.
Именно такого труда и требует чтение романа «Друг апрель», рассказывающего о взрослении провинциального подростка из неполной семьи - юноши и очень сильного, и слабого, и несчастного, и счастливого потому, что среди всего населения заброшенного, обреченного на гибель полустанка где-то под Костромой он единственный, кто переживает непреходящее счастье большой любви.
Разделенной? Вряд ли. Счастливой? Конечно, нет. Но необходимой ее носителю сильнее, нежели утоление голода и жажды. Ибо мир, в котором он живет (а может, и мир, в котором все мы живем) освещает только одно солнце – солнце нашей личной любви.
Герой романа страшно, фатально одинок. Но не потому, что совсем уж никого рядом с ним нет. Потому, что некого ему впустить в душу. Мать пьёт; старший брат – мерзавец, как бы сошедший со страниц книг Достоевского; невесть откуда взявшийся и невесть куда канувший к концу романа дядюшка – то ли бежавший зэк, то ли колдун-фокусник, явившийся на веркинский полустанок прямиком из Макондо, колумбийской деревушки, придуманной великим Габриелем Гарсиа Маркесом, чей роман «Сто лет одиночества», наряду с книгами Достоевского, по тональности «Друг апрель» и напоминает. Соседей раз-два и обчелся. Страна спивается, деревня вымирает, лес вырубается, поезда пошли мимо. Вот разве что младший братишка, добрый мальчик с выраженными техническими способностями, лишь он живет в душе героя, да городская девочка, которую он любит, за которую он ляжет костьми сам и убьет всех, кто посмеет ее обидеть. Хоть местную шпану, хоть несправедливую учительницу, хоть мать родную…
Впрочем, не так все однозначно, ведь коль скоро человек способен на великую любовь, он, бесстрашный дуэлянт на кулаках, не способен на великую ненависть. Одно исключает другое. В итоге он, конечно, жертва. Как и большинство из нас, те, в ком душа одолевает бездушие.
А жизнь… она какая? Такая, какой мы сами ее сделаем? Как бы не так!.. Жизнь штука бесстрастная - «равнодушная природа», как говорил Пушкин. Или – враждебная среда, которая, даже сделав нас сильными и победительными (иначе трудно прожить вообще), в конечном-то счете все равно нас уничтожает. Как уничтожила она полустанок, в котором выживал и с которым воевал герой.
А любовь? А любовь не завоевывается кулаками. Кулаками можно одержать лишь временную победу, которая-то и убивает в зародыше ответное чувство, даже если на первых порах восхищает.
Вот вам иное зеркало реальности, вот ответ реалиста романтикам: если и возможно счастье в нашем мире – это счастье любви неразделенной, той, которая скрашивает твое душевное одиночество, а та, что была вдохновительницей этой великой любви, на поверку, когда опыт раскрывает твои глаза, оказывается заурядной мещанкой.
Впрочем, счастье в твоей бессмысленной и бесприютной жизни все-таки было – твоя собственная любовь, радость твоей избитой до полусмерти души.
Критики называли роман Эдуарда Веркина светлым реквиемом по всей российской жизни. Это, пожалуй, так. Ведь не только с Маркесом «Друг апрель» состоит в очевидном родстве, но и с книгами Валентина Распутина, со всей, пожалуй, библиотекой советских писателей-деревенщиков. Боль у них общая, сострадание, идущее от Достоевского… Соответственно и отражает веркинское зеркало не парадную нашу, а истинную реальность.
Роман «Друг апрель», повторюсь, читать непросто. Это не батальное полотно, хотя и баталий в нем хватает. Это, скорее, галерея психологических портретов одного лица, в чьих глазах отражаются лица немногих окружающих. Галерея, по мере прохождения которой зрителем, отражения эти героем уничтожаются, как будет физически уничтожен героем и мир, в котором он живет.
Причем живет он нелинейно – нелинейно же излагается история его взросления автором. От главы к главе мы не столько движемся вперед, сколько мечемся туда-обратно по недолгой жизни того, чьими глазами видим мироздание.
Почему так? Да потому, что и взрослеем мы скачкообразно, взрослеем по воле судьбы, ее «подарков», которые мы вынуждены осмысливать, не последовательно, а именно рывками открывается нам бытие и тем более – смысл собственного в нем присутствия. Словом, веркинское зеркало не отражает, а пошагово, постепенно проявляет нашим глазам мир, создает его на глазах у читателя.
Зачем? Вот вопрос, на который каждый должен ответить самостоятельно. Для того, может быть, и дается нам умение читать. Подобно тому, как каждый из нас в конце концов должен решить для себя загадку своего бытия, ведь, возможно, именно для того и дается нам возможность существовать.
«Герда»
Следующая по времени серьезная вещь Эдуарда Веркина - «Герда». Эта повесть исходную ситуацию перевертывает: подросток из состоятельной семьи встречает самостоятельную девушку «из простых», соприкасаясь, таким образом, с незнакомым до сих пор миром, где дети не получают по первому требованию всего, что пожелают, а их мамы сами пекут вкусное печенье, не тратя времени и душевных сил ни на поиски экзотических способов похудения, ни на разнообразные и бессмысленные прожекты спасения человечества на прикарманенные папами-бизнесменами и политиками немалые средства. Дружба-любовь героев книги Веркина именно такова, какой она бывает или может быть в жизни – и радостная, и печальная, и, разумеется, обреченная, поскольку, в сущности, она невозможна. Как невозможна в богатом доме и та самая Герда - приблудная собака-убийца, пусть и спасшая героев романа от убийц двуногих.
Сюжет книги разворачивается вокруг этого двойного стержня – невозможность собаки и невозможность девушки из бедной семьи в богатом доме. История рассказывается и показывается также устами и глазами не только героя, но и его сестры – в чем-то похожих, но и очень разных подростков.
Все эти различия позволяют читателю увидеть мир сегодняшний и сегодняшнего человека и вблизи, и в перспективе, и в целом, и в деталях, автору же не пускаться в прямую речь и тем более – в публицистические отступления. Все, что он хочет сказать, сказано его героями. Все, что он увидел, передают его рассказчики. Передают современным молодежным языком – сочным, точным и кратким, даже афористичным.
Этот язык, вроде бы общий у поколения, на самом деле, у каждого героя свой, отличный от языка оппонента. А рассказчики здесь именно оппоненты - как потому, что находятся в возрасте неизбывной полемики, так и потому, что они родные брат и сестра, коим в любой семье найти общий язык особенно трудно.
Кстати сказать, детей в их семье не двое, а четверо, и самая старшая сестра вместе с самым младшим братишкой, в общем, тоже оппоненты, если не в высказываниях, то в принципиальном отношении к жизни. Если же кто-то думает, что у гукающего малыша еще не может быть никакого отношения к жизни, то, прочитав «Герду», уверен, сильно поколеблется в своих убеждениях.
Нельзя пересказывать фабулы остросюжетных историй. Я этого делать и не стану. Только еще раз повторю – «Герда» именно именно остросюжетный трагикомический роман. По беллетристическим лекалам, в общем, такой же, примерно, каковы романы Достоевского. Разумеется, я не сравниваю и не думаю сравнивать масштабы Веркина и Достоевского, только вот, читая и перечитывая романы современного автора, в вновь и вновь размышляю о том, что есть в творческих манерах классика и современника определенное сходство, и не только на внешнем уровне.
«Мертвец»
«Мертвец» - повесть о навязанной дружбе, скуке, лени, бессмысленности и жестокости провинциального бытия. Она страшна, хоть и не пугает. И - да, она про то самое, гоголевское: «Скучно на этом свете, господа» именно потому, что Гоголь – такое же «наше всё», как и Пушкин. А может, и больше, чем Пушкин. И все, о чем рассказывали Гоголь, Гончаров или Щедрин, никуда не делось. Зайдите в писательский «дом» Веркина – и вы это прочувствуете.
А почему повесть называется «Мертвец», кто в ней мертвец? Сын разбогатевшего нувориша, читай - вора в особо крупных размерах, по прозвищу Упырь? Неприятный не только читателю, но и самому герою-рассказчику его приятель Вырвиглаз – юный бабник, драчун, и пустослов? Сам герой, то дрыхнущий без задних ног, то валяющийся на кровати с давно списанными в утиль соцреалистическими романами про победоносное строительство социализма, столь бесславно провалившееся в реальности, то выслушивающий побасенки тупоумных приятелей, или заносящий в дневник сетования по поводу неудавшейся влюбленности?..
Кто же? Да все они, такие вот «мертвые души» нашего времени: Ноздревы да Маниловы. И они, и помирающие населенные пункты, где не то что о свершениях, но и о порывах благих даже не грезится. Даже жарким летом светит нам холодное «осеннее солнце».
«Осеннее солнце»
Как в фантастике, предвещающей апокалипсис. Только никакой фантастики в реальности умирающих деревень, которую добивают воры, да и власти тоже вышестоящих городков, нет. Таков Туманный Лог, некогда населенная деревня, окруженная холмами, лесами, реками и ручьями, обильными рыбой, с домами, утопающими в яблочных, грушевых и вишневых садах… Ныне она насчитывает три заселенных людьми обиталища, в которых проживают три женщины и три подростка – 14-летний мальчик, и две 13-летние девочки, отчаянно, лучше сказать страстно воюющие между собой, как те Монтекки и Капулетти у Шекспира, чья война длится не одно поколение.
Отцы их на заработках, кто в Костроме, кто в Сибири, матери подрабатывают чем могут, а сам Туманный Лог умирает, добиваемый ворами, крадущими шпалы, что служат единственным мостом через речку, ну, чтобы никакой транспорт в деревню проехать не смог, а заодно и деньжонок от Вторчермета получить. Власти, конечно, тоже не отстают от деревенских умельцев и обрезают последние провода с покосившихся столбов. А и в самом деле, зачем тратиться на ремонт? Посидят с керосинками с недельку, да и сами уедут – мир большой.
Мир, да, большой, и все выживут как-нибудь, умрет только деревня, намоленное место, малая родина героя повести «Осеннее солнце», здесь родившегося, прожившего всю свою 14-летнюю жизнь, знающего и любящего каждое дерево, каждый куст, каждый ручей.
«Осеннее солнце» - история о том, что мы без всякого бунта бессмысленны и беспощадны и друг к другу, и к миру, нас окружающему, а значит и к самим себе. Еще это история о том, что один в поле не воин, если это поле той самой бессмысленной и беспощадной войны, в которую мы сами зачастую превращаем нашу жизнь. Очень грустная история о необходимости и бессилия добра, когда оно не с кулаками. Но вот ведь парадокс: когда у добра отрастают кулаки, оно перестает быть добром.
В сущности, все серьезные книги Эдуарда Веркина этот парадокс содержат, рассказывают о нем, предупреждая нас и открыто и подтекстом, и смехом, и болью. О чем? О том же, о чем испокон веку предупреждает человека и общество настоящая литература. Особенно русская.
© Виктор Распопин
Иллюстративный материал из общедоступных сетевых ресурсов,
не содержащих указаний на ограничение для их заимствования.