Дед стоял перед плитой так, будто перед ним был не газовый агрегат, а живое существо с дурным характером. Руки держал чуть на весу, не касаясь ничего, и смотрел на четыре конфорки с таким выражением, с каким смотрят на чужую собаку: вроде не кусает, а всё равно неспокойно.
– Дед, ну ты чего стоишь? Я же объяснил.
Колька сидел на табурете у окна и болтал ногой. Ему было четырнадцать, и он приехал на две недели, пока мать с отцом были в санатории. Две недели казались ему сроком несправедливым и огромным, как приговор, потому что здесь, в этой новой квартире на улице Строителей, не было ни одного человека его возраста, а телевизор показывал только две программы и обе скучные.
– Я слышал, что ты объяснил, – сказал дед, не оборачиваясь.
– Ну так делай. Поворачиваешь ручку, подносишь спичку. Всё.
Дед обернулся. Посмотрел на внука. Не сердито, не обиженно, как-то иначе, и Колька не сумел бы сказать как именно. Потом снова повернулся к плите.
– Покажи ещё раз.
– Дед. Я уже три раза показывал.
– Четвёртый раз не убудет.
Колька слез с табурета, подошёл. Взял коробок со спичками с подоконника. Чиркнул. Поднёс к конфорке и одновременно повернул ручку, и газ занялся ровным синим кольцом, почти невидимым при дневном свете.
– Вот. Видишь? Ничего сложного.
– Вижу, – сказал дед.
Но руки к плите так и не потянул. Взял с подоконника коробок со спичками и сунул в карман брюк. Колька смотрел на этот жест и не понимал зачем.
– Зачем ты их в карман?
– Так, – сказал дед. – Привычка.
Он отошёл от плиты и сел на стул у стола. За окном был февраль, серый и плотный, с низким небом, которое давило на крыши пятиэтажек. Дед жил здесь третий месяц. Раньше жил в Гусятине, в доме с печкой и огородом, но прошлой осенью сын, Колькин отец, забрал его в город. Привёз, разместил в маленькой комнате, объяснил, что так правильно, что здесь поликлиника рядом, что одному в деревне нельзя, что возраст. Дед не спорил. Он вообще редко спорил.
– Чай будешь? – спросил дед.
– Буду, – сказал Колька без особого желания.
Дед встал, налил воды в чайник, поставил на плиту. Руки его помедлили над ручкой конфорки. Потом достал спичку из кармана, чиркнул, поднёс, повернул. Газ занялся. Дед смотрел на огонь несколько секунд дольше, чем нужно.
– Вот, – сказал он сам себе, тихо, почти без интонации.
Колька сделал вид, что не слышал.
Они сели пить чай уже молча. Дед поставил на стол хлеб, нарезанный толстыми ломтями, и кусок сахара в розетке. Колька взял кружку, подул на кипяток. За окном голубь сел на карниз, посидел и улетел.
– Скучно тебе здесь? – спросил дед.
– Нормально.
– Нормально, значит скучно. Понятно.
Колька посмотрел на деда. Тот макал хлеб в чай. Руки у него были большие, в коричневых пятнах, с узловатыми пальцами, которые выглядели так, будто их много раз ломали и они срастались как-то неровно. Но это не от переломов. Просто от работы. От такой работы, которая оставляет отпечаток навсегда.
– А ты скучаешь? По деревне? – спросил Колька, и сам не ожидал от себя этого вопроса.
Дед помолчал. Потом сказал:
– По утрам скучаю.
– Почему по утрам?
– Потому что утром там всегда было что делать. Печку затопить, скотину накормить, воды принести. Встал, и сразу дело. А здесь встаёшь, а делать нечего. Плита сама горит, вода из крана сама течёт. Хорошо всё устроено. А к хорошему привыкнуть труднее, чем думается.
Колька не нашёлся что ответить. Это было что-то такое, о чём он раньше не думал.
– Так ты поэтому плиту не зажигаешь? – спросил он после паузы, и голос у него вышел чуть мягче, чем он хотел.
– Нет, – сказал дед. – Плиту я зажигаю. Просто с непривычки. У нас в Гусятине Сёмин сосед тоже переехал в город к дочке, и они один раз ушли все, а он не закрыл газ. Вернулись, а в квартире уже. Ну, в общем, ничего не случилось, но.
Он не договорил. Поднял кружку, отпил.
– Вот я и. Стараюсь не торопиться.
– Дед, надо не «не торопиться», надо правильно делать. Это разные вещи. Если правильно сделал, торопись не торопись, ничего не будет.
– Это верно, – согласился дед. – Это ты правильно говоришь.
Но спичку из кармана не вынул.
Колька допил чай, встал, поставил кружку в раковину. Подошёл к окну. Февраль смотрел в стекло белёсым светом, без теней, без направления. Колька думал, что дед просто не понимает, что газ закрывается автоматически, когда ручку возвращаешь в исходное, что незачем бояться, что это обычная вещь, с которой все справляются. Но почему-то не сказал этого вслух.
– Дед, а что за коробок у тебя в кармане?
– Обычный. Со спичками.
– Зачем ты его постоянно с собой носишь?
Дед поставил кружку на стол. Задумался, как будто сам не сразу понял зачем.
– Знаешь, – сказал он, – в деревне без спичек никуда. Печку топить, свечку зажечь, если свет вырубили. Я с двенадцати лет с коробком хожу. Отец приучил. Говорил: «Спички в кармане, значит хозяин в доме».
– А здесь же не нужно, – сказал Колька.
– Не нужно, – согласился дед. И добавил, помолчав: – Но мне с ними спокойнее.
Колька посмотрел на него и что-то понял. Что-то маленькое, но настоящее. Про то, что бывают вещи, которые нужны не для пользы, а для равновесия. Что коробок в кармане это не суеверие и не дурь, а просто частичка того мира, который у деда был и которого теперь нет. И что без этой частички ему в новой квартире, где вода из крана и плита сама горит, было бы ещё чуть-чуть хуже.
Он не сказал всего этого вслух. Просто вернулся к табурету и сел.
– Расскажи про отца, – попросил он. – Про своего. Как он тебя учил.
Дед посмотрел на него. Немного удивлённо, потому что Колька никогда прежде не спрашивал.
– Это долгая история, – сказал дед.
– Я никуда не тороплюсь.
И дед улыбнулся. Не широко, краешком губ, но по-настоящему. Первый раз за эти три дня, что Колька здесь жил, по-настоящему.
Он начал рассказывать. О том, как жили в Гусятине ещё до войны, когда он был маленький и дом был полный, и каждое утро отец его будил не словами, а тем, что начинал топить печь, и звук, с которым занималась береста, был как будто сигнал: встаём, живём, день начался. О том, как отец учил его всему сразу и не объяснял ничего дважды, считая, что человек должен понять с первого раза или сам дойти. О том, как это было и неудобно, и правильно одновременно, и как он сам потом, когда растил Колькиного отца, пробовал объяснять два раза, и три, и пять, потому что решил, что его отец был слишком строг. Но получилось ли лучше, он до сих пор не знал.
Колька слушал. Иногда задавал вопросы. Небольшие, уточняющие, потому что ему хотелось понять, а не просто услышать.
– А ты боялся его?
– Уважал, – поправил дед. – Это разные слова.
– Но разница маленькая, наверное?
– Нет, – сказал дед и поднял палец, и это было так по-учительски, что Колька даже немного растерялся. – Разница большая. Того, кого боишься, стараешься обмануть. А того, кого уважаешь, стараешься не подвести. Это очень разные вещи.
Колька думал об этом несколько секунд.
– И ты не подводил?
– Старался. Не всегда получалось. Но старался.
За окном стало чуть темнее. День клонился к четырём, когда февраль начинает сворачиваться раньше положенного, будто устал. Дед встал, зажёг свет на кухне, маленькую лампочку под белым плафоном. И опять же достал из кармана спичку, поднёс к конфорке, повернул ручку. Привычный уже ритуал.
– Дед, – сказал Колька, и остановился.
– Что?
– Ты. В следующий раз я покажу тебе, как правильно ручку держать, чтобы газ раньше шёл, и спичку не так близко. Чтобы тебе удобнее было.
Дед смотрел на него. В глазах у него было что-то такое, что Колька снова не мог назвать точным словом. Не благодарность, это было бы слишком просто. Что-то теплее.
– Покажи, – сказал дед.
Они встали рядом у плиты, Колька чуть ниже ростом, дед с большими своими руками в коричневых пятнах. Колька взял его руку, поправил, как держать спичку, показал угол. Дед сделал сам. Газ занялся с первого раза, ровно и без треска.
– Вот, – сказал Колька.
– Вот, – повторил дед.
Они поставили кастрюлю с картошкой. Дед чистил, Колька сидел рядом и смотрел, как длинная бурая кожура закручивается в спираль под дедовым ножом. Это тоже было мастерство, понял он. Не то, которое преподают в школе, а то, которое нарабатывается за сорок лет один и тот же нож и один и тот же жест.
– Дед, а ты мне покажешь?
– Картошку чистить?
– Ну.
– Это несложно.
– А ты всё равно покажи.
Дед передал ему нож и картофелину. Колька начал чистить. Вышло криво и толсто, половина картошки ушла в кожуру.
– Не так, – сказал дед. – Нож не туда держишь.
– А куда?
– Дай покажу.
И дед взял его руку, как Колька давеча взял его, и поправил хват, и провёл ножом вдоль картофелины, и кожура пошла тонкая, ровная, почти прозрачная.
– Чувствуешь?
– Чувствую, – сказал Колька.
Они работали молча, и это молчание было хорошим. Не потому что нечего говорить, а потому что всё уже сказано. Картошка чистилась, за окном темнел февраль, лампочка под плафоном горела ровно и неярко.
– Дед, – сказал Колька через какое-то время, – а тебе не скучно здесь?
– Сегодня нет, – сказал дед. И больше ничего не добавил, потому что это было достаточно.
Потом они ели. Картошка вышла рассыпчатая, с солью и маслом и хлебом, нарезанным толстыми ломтями. Дед налил себе в граненый стакан компот из трёхлитровой банки, Колька взял второй стакан тоже. За окном город тихо гудел своим вечерним гулом, автобусы, чужие голоса, далёкий завод где-то за пустырём.
– У вас в школе что сейчас проходят? – спросил дед.
– По истории? Гражданскую.
– Учитель хороший?
– Нормальный. Скучно рассказывает, но знает много.
– Скучно рассказывает, это плохо, – сказал дед. – Хорошая история должна так рассказываться, чтобы жалко было, что уже кончилась.
Колька посмотрел на него.
– Ты так умеешь?
– Иногда, наверное.
– Расскажи ещё что-нибудь.
Дед посмотрел в окно. Подумал. И начал рассказывать про то, как в пятьдесят пятом году к ним в деревню привезли первый трактор, новый, красный, и как весь Гусятин вышел смотреть, и председатель стоял такой важный, и тракторист был молодой, из города, в кожаных перчатках, и как этот трактор завяз на второй борозде и стоял до вечера, пока его не вытащили лошадьми, и как председатель делал вид, что так и было задумано, а тракторист в своих перчатках сидел в кабине и никуда не выходил.
Колька засмеялся. По-настоящему, не из вежливости.
– И что потом?
– Потом трактор починили. Стал работать. Хорошая машина была, просто управлять надо уметь. Это как с любым делом: сначала не умеешь, потом умеешь, но стыдишься, что долго учился, потом привыкаешь и уже не стыдишься.
– Ты сейчас про плиту? – спросил Колька.
– Про всё, – сказал дед.
Он убрал со стола тарелки, ополоснул в раковине. Колька вытер. Они сложили всё по местам, и кухня приняла тот вид, который бывает, когда ужин закончен и можно выдохнуть.
– Спать рано ещё, – сказал Колька.
– Рано, – согласился дед. – Садись, ещё расскажу.
Они сели у стола. Дед налил ещё компоту. За окном уже было совсем темно, и только фонарь на улице Строителей бросал на потолок длинный желтоватый отблеск.
– Дед, а можно я завтра с тобой на рынок?
– Можно. Зачем тебе?
– Просто так.
– «Просто так» не бывает. Что-то хочешь купить?
– Нет. Просто ты говорил, что ходишь по средам. Я хотел. Ну, посмотреть как ты там.
Дед помолчал немного. Потом сказал:
– Хорошо. Пойдём.
И снова эта улыбка, краешком, но настоящая.
Колька подумал, что завтра, может, попросит показать ещё что-нибудь. Как завязывать мешок, чтобы не развязывался. Или как выбирать картошку на рынке, чтобы не попалась водянистая. Или просто послушает, как дед рассказывает про что-нибудь ещё, про трактор в борозде или про то, каким был Гусятин зимой, когда снег ложился так, что к соседу не пройти без лыж.
Дед достал из кармана коробок со спичками. Положил на стол рядом с солонкой. Не убрал, просто положил, как кладут привычную вещь на привычное место.
Колька посмотрел на этот коробок и не сказал ничего.
Потому что некоторые вещи правильнее оставить лежать, где лежат.
Может, у кого-то тоже есть такой коробок, который уже давно незачем носить в кармане, но рука сама тянется каждое утро.