Напомню, что всего толкований норм известно четыре:
- грамматическое;
- системное (иногда говорят: «систематическое»);
- телеологическое;
- историческое.
Толкование нормы применяется с одной единственной целью: устранить юридическую неопределённость в её содержании. Толкование считается удовлетворительным тогда, когда степень неопределённости уменьшена, полностью оконченным, когда она устранена, но при этом не возникло иных неопределённостей. При этом порядок применения толкований буквально следующий:
- грамматическое;
- системное;
- телеологическое;
- историческое.
Каждое следующее применяется тогда, когда не удаётся достичь хотя бы удовлетворительного толкования предыдущим способом.
Но вот в ходе общения с искусственным интеллектом по поводу п. f) ст. 3 Определения агрессии
я обнаружил, что возникает неопределённость. Хорошо, пусть и кажущаяся, но всё же возникает. Эта неопределённость, как я понял из диалога (я-то — зануда, но, поверьте, ИИ — позануднее меня будет во сто крат), возникла из того, что в русском языке существует ровно три грамматических времени: настоящее, прошедшее и будущее. Причём прошедшее время в общем случае (вне зависимости от залога и вида) означает действие, которое было в прошлом. Но это, подчеркну, именно в общем случае. А вот в придаточных предложениях в ряде случаев прошедшее время вообще может означать некое гипотетическое действие, которое может быть, например, в будущем. А может, и не быть.
Ну, простой совсем пример. Сравните:
«Я шёл домой». Тут ясно, что действие было в прошлом, и оно актуально, а не предположительно.
А если вот так: «Мама сказала, чтобы я шёл домой»?
Вот тут вот актуально только то, что сделала мама, а пойду ли я домой или нет в силу её действия — неизвестно.
Хотя вроде бы и в том и в другом случае глагол «идти» стоит формально-то в одном и том же времени и вообще в одной и той же форме — «шёл». Тем не менее, тут смысл — совершенно, как видим, разный. Разница в значении «шёл» возникает из‑за союза «чтобы» (он произошёл от сочетания «что + бы», где «бы» исторически указывала на условность — действие не фактическое, а предполагаемое). И да, русский язык не такой плоско-параллельный, как иногда кажется нам, его носителям. Мы-то в норме на подобные темы не задумываемся, как не задумываемся, например, что порядок слов в предложениях в русском языке (и вообще в индоевропейских!) не такой уж произвольный. Хотя бы потому, что почти всегда есть возможность при общении уточнить что-то. Или воспользоваться, например, контекстом в художественном произведении.
Но вот перед нами положительная юридическая норма. Она вообще не предусматривает никакого диалога. Обращаю внимание, что даже пунктуационных знаков в положительных нормах меньше по разнообразию, чем есть в языке. Например, никаких восклицательных или вопросительных знаков вы там не встретите. Не встретите и знаков иронии... Практически нет и многоточий. Ну, все стремятся к тому, чтобы их там не было. Именно потому что от положительной нормы требуется предельно высокая степень определённости. А не всевозможные, скажем, тропы и игра словами.
И вот мы, я и Алиса, читаем одну и ту же норму п. f) ст. 3 Определения агрессии и я, к своему удивлению, обнаруживаю, что мы понимаем её по-разному. Тут я добавлю, что это ценно именно потому, что искусственный интеллект совершенно точно не имеет никаких собственных интересов и не собирается «строить обезьяну», как это то тут, то там проделывают сетевые обитатели.
Давайте я воспроизведу саму норму, чтобы она была перед глазами:
Статья 3
Любое из следующих действий, независимо от объявления войны, с учетом и в соответствии с положениями статьи 2, будет квалифицироваться в качестве акта агрессии:
...
f) действие государства, позволяющего, чтобы его территория, которую оно предоставило в распоряжение другого государства, использовалась этим другим государством для совершения акта агрессии против третьего государства;
...
Казалось бы — что тут неясного. А вот что.
Есть три государства: А, Б и В. Ну, скажем, Украина, Эстония и Россия.
Пусть есть доказательства, что Эстония expressis verbis позволила Украине атаковать территорию России. Пусть этому позволению есть доказательства. Однако Украина решила, что она атаковать территорию России через Эстонию не будет. Ну, или вообще не будет. Сейчас это не так важно.
Так вот в этом случае следует ли Эстонию считать агрессором или нет?
Я полагал, что да, следует, и что агрессия Эстонии состоялась не в момент фактической атаки, а именно в тот самый момент, когда было дано только позволение на подобную атаку. То есть агрессию в случае, если Украина вообще отказалась атаковать, совершила не Украина, а Эстония. Причём prima facie.
А вот Алиса полагала, что в случае, если фактической атаки не было или она была не через Эстонию, то Эстония не является агрессором. То есть мысль, которая была высказана Алисой: Эстония будет агрессором только вместе с Украиной и только тогда, когда Украина фактически совершит атаку через территорию Эстонии.
Аргументы Алисы были вполне даже здравыми. Они сводились к тому, что слово «использовалась» стоит в... прошедшем времени, а значит, по мысли Алисы, это действие, которое уже точно было в прошлом. Нет его... значит... понятно, да?
Тогда я привёл следующий пример.
Предположим, что имеется юридическое высказывание следующего содержания:
... государства, позволяющего, чтобы его территория, которую оно предоставило в распоряжение другого государства, использовалась этим другим государством для добычи полезных ископаемых... в течение такого-то срока.
Ну, понятно, что речь идёт о договоре концессии, что Алисой быстро было узнано и квалифицировано. Причём Алиса с немеркнущим энтузиазмом немедленно выкатила мне сумасшедший объём информации именно о всевозможных концессиях, условиях, нормативных актах, которые касаются концессии, и так далее. Пришлось останавливать поток. Ну, просто потому что речь-то шла не совсем о том, как кто-то будет недра разрабатывать. Между прочим, некоторые комментаторы поступают именно так же. Их постоянно приходится возвращать к теме.
Тогда я задал вопрос: договор концессии реальный или консенсуальный?
Ответ был правильный и скорый — консенсуальный (правда, тут же понеслись сведения о реальных и консенсуальных договорах, о их роли и значении, позициях тех или иных юристов по этому поводу с указанием сильных и слабых моментов... стоп-стоп-стоп, Алиса... Сто-о-оп!).
Но ведь из того обстоятельства, что договор этот консенсуальный, следует, что юридические последствия из него возникают вне зависимости от фактической добычи и даже до неё.
— Нет, — говорит Алиса, — из добычи могут возникнуть и другие обязанности, которых нет до добычи. И начинает, естественно... как вы понимаете, рассмотрение последствий фактической добычи с углублением, например, в экологическое законодательство, а также в законодательство об охране всяческой археологии и палеологии.
(Признаюсь, я слегка обалдеваю от объёма сведений. Алисе — хоть бы хны!)
— Но в этом случае, договор-то уже точно будет заключённым явно не в силу фактического использования. Не так ли?
И тут Алиса делает действительно сильный ход. «А нельзя, — говорит, — смешивать частно-правовую сделку и публичную международную норму». И при этом демонстрирует, что отлично видит: конструктивно модели норм-то совпадают!
Между прочим, ответ Алисы — сильный. Нет, не верный, но такого рода возражения я слышал от профессионалов не раз и не два.
Но поясняя свою позицию, между прочим, Алиса сама применила вот какой приём: она, несколько впроброс, указала на то, как интерпретировано слово «использовалась» в тексте на английском языке: to be used. Это она сделала в подтверждение своей позиции о фактическом использовании. Но дело в том, что в этом английском выражении остаётся неясность — то ли речь идёт о предполагаемом действии, то ли об актуальном, ведь глагол to be тут стоит в неопределённой форме. То есть из английского текста просто виден страдательный залог, но мы и так понимаем, что сама территория ни на кого не нападает.
Но этим действием Алиса уже меня навела на мысль, что не худо было бы посмотреть то же самое Определение и ту же самую норму на иных рабочих языках ООН, а они вот: английский, арабский, испанский, китайский, русский и французский. А это значит, что все документы на этих языках имеют равную юридическую силу. Ну, английский и русский — явно не в счёт, китайский — с грамматикой беда, а вот испанский... Дело в том, что я неплохо читаю по-испански (огромное спасибо одному моему знакомому, по рекомендации которого я учил испанский). И я попросил Алису процитировать ровно эту норму из документа на испанском языке. Я точно знал — какие глагольные формы именно испанского разрешат наше разногласие однозначно.
Вот как выглядит норма п. f) ст. 3 определения на испанском языке:
...
f) La acción de un Estado que permite que su territorio, que ha puesto a disposición de otro Estado, sea utilizado por ese otro Estado para perpetrar un acto de agresión contra un tercer Estado;
...
Поняли — куда смотреть? Нет??!
Да вот же, прямо перед глазами: «sea utilizado». Это — совершенно точно modo subjuntivo, и совершенно точно лишь предположение о действии, а не фактическое действие. Если бы имелось в виду действие фактическое, то стояло бы не «sea utilizado», а «ha sido utilizado» (прошедшее совершенное время) — означало бы: «было использовано», т. е. действие уже произошло, или же «es utilizado» (настоящее время, изъявительное наклонение) — означало бы: «используется», т. е. действие происходит сейчас. А тут — именно presente de subjuntivo (настоящее сослагательное).
Всё. Вопрос был разрешён. Причём однозначно. Что, между прочим, Алиса признала. И даже привела примеры вполне абстрактного свойства. Правда, по инерции... на испанском. (Ну, у Алисы с юмором всё в порядке! Убедился).
И тут вдруг я подумал. А ведь только что, вот прямо передо мной был обнаружен ещё один способ толкования. Я назвал его мультилингвальным. Можно назвать и многоязычным* — тоже будет правильно.
Смысл его заключается в том, что для целей толкования берётся та же самая норма на ином языке, имеющая ту же юридическую силу (вот, скажем, на немецком в рассмотренном случае не подойдёт, так как он — не официальный рабочий язык ООН) и выясняется значение той же толкуемой нормы путём указанных четырёх толкований, в том же порядке и с теми же критериями, что и в первоначально толкуемом документе. А поскольку разные языки обладают разными способностями передачи смыслов, такой подход вполне может быть плодотворным.
При этом я осознаю, что это подход ограниченного действия и в реальности применим только тогда, когда есть одинаковые по силе тексты норм на разных языках. А находится это толкование между грамматическим и системным.
Значит, общий список толкований выглядит так:
- грамматическое;
- мультилингвальное*;
- системное;
- телеологическое;
- историческое.
PS Кстати, вот на французском этот пункт выглядит так:
...
f) Le fait pour un État d’admettre que son territoire, qu’il a mis à la disposition d’un autre État, soit utilisé par ce dernier pour perpétrer un acte d’agression contre un État tiers ;
...
Как видите, и тут та же картинка, что и в испанском.
_________________________________
* Алиса мне всё же рекомендовала для широкого употребления термин «многоязычное толкование». И привела вполне разумные аргументы. Что ж, тогда дам и определение, которое мне подсказала Алиса:
- Многоязычное толкование (multilingual interpretation, interprétation multilingue, interpretación multilingüe, تفسير متعدد اللغات, 多语言解释 [упрощённые] / 多語言解釋 [традиционные], duō yǔyán jiěshì). —
Метод анализа текста официально закреплённой нормы права (нормы позитивного права), при котором для выявления её аутентичного смысла и устранения разночтений сопоставляются формулировки на всех официальных языках ООН, имеющих равную юридическую силу. Применяется при толковании международных договоров, резолюций, конвенций и иных актов ООН, а также во всех случаях, включая и частно-правовые документы, когда разночтения между языковыми версиями при грамматическом толковании могут привести к неоднозначности в правоприменении или противоречивому толкованию нормы или для выявления аутентичного смысла такой нормы.