Телефон Виктории разрядился в самый неподходящий момент. Посреди утренних сборов, когда Лёшка ещё не доел кашу, а зарядка осталась в спальне. Она взяла со стола планшет няни, хотела включить мультик сыну на пять минут. Открыла, а там мессенджер. И переписка на весь экран.
«Глафира Петровна, сегодня приходила подруга. Сидели на кухне, пили вино. Ребёнок играл один в комнате».
«Глафира Петровна, заказала роллы, опять на доставку потратила. В холодильнике суп стоит нетронутый».
И фотографии. Лёшка на площадке, Лёшка спит. А дальше: раковина с грязной посудой, пустые бутылки от вина, и отдельно, крупным планом, содержимое холодильника.
Полгода. С ноября по апрель, каждый день. Отчёты. Как из колонии строгого режима.
Виктория листала, и пальцы немели. Стакан воды стукнул о зубы, она прикусила край так, что заныло.
Первое сообщение от двенадцатого ноября: «Глафира Петровна, добрый день. Как договаривались, буду присылать отчёты. Спасибо за доверие».
Как договаривались.
– Мам, мутик! – Лёшка стучал ложкой по столу.
– Сейчас, зайка. Сейчас.
***
Знаете, что самое обидное? Виктория ей доверяла. По-настоящему. Камеры не ставила. Зачем камеры, когда человек хороший? Лёшка к Раиле привык за неделю, залез на колени на третий день и заснул.
А человек хороший каждый вечер строчил доносы.
Виктория позвонила мужу.
– Жора, мне нужно, чтобы ты пришёл пораньше.
– Вика, я на объекте, у меня бригада...
– Жора. Пораньше.
Он пришёл в шесть. Обычно в восемь. Значит, по голосу понял.
Виктория молча протянула ему планшет. Георгий листал минуты три. Лицо не менялось, только желваки ходили под кожей.
– Мать, – сказал он.
– Да. Раиля получает от нас тридцать пять тысяч. Плюс от твоей матери ещё пять, за то, что фотографирует мой холодильник. Посмотри сообщение от четырнадцатого февраля.
Он взял планшет.
«Глафира Петровна, сегодня у неё был мужчина. Пришёл в два, ушёл в четыре. Высокий, в синей куртке. Фото прилагаю».
– Это мой брат, – сказала Виктория. – Привозил капли для Лёшки. Отит, помнишь?
Георгий закрыл глаза.
– Позвони матери. При мне. Сейчас.
***
Представляете, какой это разговор, когда сын звонит матери и говорит: «Мам, ты платила няне, чтобы она за моей женой следила?»
Глафира Петровна не растерялась. Тридцать два года завучем в школе, привыкла, что последнее слово за ней.
– Жорик, это забота! Я бабушка, имею право знать!
– Сколько ты ей платила?
Пауза. Секунд на семь. Виктория считала.
– Пять тысяч. Копейки за спокойствие.
Виктория вышла на балкон. Если бы осталась, начала бы кричать, а кричать при Лёшке нельзя. Стояла, держалась за перила, дышала ртом. Апрельский воздух пах талой водой.
Пять тысяч в месяц. Тридцать тысяч за полгода. Цена доверия.
Георгий вышел следом.
– Она считает, что права. Говорит, ты не пускаешь её к внуку.
– Она приезжает каждое воскресенье. Я ни разу не сказала «не приезжай».
***
Утром Виктория встретила Раилю у двери.
– Я видела переписку.
Раиля не стала спрашивать какую. Села на табуретку прямо в куртке, и плечи съехали вниз.
– Дочь учится, платное отделение. Глафира Петровна предложила пять тысяч. Я подумала, просто фотографии...
– Мой брат приехал с каплями для ребёнка, а вы отправили его фото с подписью «был мужчина».
Раиля прижала ладони к лицу.
– Я вас рассчитаю за две недели вперёд. Можете идти.
Молния на куртке заедала, руки не слушались. Виктория смотрела и думала: вот вчера же эта женщина пела Лёшке про паровозик. А потом шла и фотографировала раковину.
На крючке висел её фартук, бежевый в мелкий цветочек. Виктория сняла его и убрала в пакет.
***
И вот скажите мне, как объяснить трёхлетнему, что тётя Рая больше не придёт? Лёшка спрашивал три дня. Утром, днём, вечером. На четвёртый перестал. Дети забывают быстро. Это взрослые помнят всё.
В субботу приехала Глафира Петровна. Впервые позвонила не сыну, а Виктории. В руках коробка пирожных с клубникой, которые Лёшка любит.
Лёшка бросился сразу: «Баба Глаша!» Обхватил за ноги, прижался щекой к юбке. У Глафиры Петровны задрожал подбородок.
Сели на кухне. Лёшка убежал с пирожным в комнату.
– Жора единственный сын, – сказала Глафира Петровна. – Я привыкла знать всё. А тут ты, и я перестала знать.
– Вы могли спросить. Меня.
– Ты бы ответила то, что хочешь. А я хотела знать правду.
Она достала из сумки конверт. Белый, почтовый, с синей полоской по краю.
– Здесь тридцать тысяч. За Раилю. Деньгами не исправить, но я хочу, чтобы ты знала: я поняла.
Виктория убрала конверт обратно в сумку свекрови.
– Можете приезжать в воскресенье. Но если я узнаю, что кто-то ещё отчитывается вам о моей жизни, вы потеряете не информатора. Вы потеряете внука. Это не угроза, Глафира Петровна. Это факт.
Свекровь взяла сумку. Руки дрожали, застёжка не поддавалась.
– Лёшенька! Баба Глаша поедет. Поцелуешь?
Лёшка прибежал с машинкой, ткнулся губами в щёку.
– Баба, а тётя Рая уехала к дочке. Далеко.
Глафира Петровна посмотрела на Викторию поверх Лёшкиной головы. В этом взгляде было всё, что она не сказала вслух.
Дверь закрылась. Виктория вернулась на кухню, вымыла стакан, из которого свекровь пила воду. Потом села и минуту слушала дождь и Лёшкины машинки.
Бежевый фартук в пакете у двери она вынесла на мусорку. На площадке пахло сыростью и чьим-то ужином.
Хотя один планшет она всё-таки проверила вовремя.
А вы бы уволили няню, к которой ребёнок привязан, или закрыли бы глаза ради малыша?
Если вы любите читать, вот мои другие истории:
Спасибо, что были со мной до конца! Всем хорошего дня!