Я сказал это в ноябре. Чётко и спокойно, за ужином. Положил вилку, посмотрел на Свету и произнёс:
– В этом году Новый год встречаем дома. Без поездок и без родственников. Только ты, я и оливье.
Света подняла бровь.
– Это что, без мамы?
– Да, без мамы.
Она помолчала. Потом сказала:
– Ладно. Но ты ей сам звонишь.
Я позвонил. Эльвира Петровна выслушала и ответила голосом дипломата, которому отказали в визе:
– Конечно, Олежек. Конечно. Вы молодая семья, вам нужно личное пространство. Я всё понимаю.
Когда тёща говорит «я всё понимаю», это не значит, что она поняла. Это значит, что она приняла вызов.
Декабрь прошёл подозрительно тихо. Обычно к двадцатым числам начинались звонки: «А вы купили мандарины? А ёлку живую или пластмассовую? А Олежек, ты гуся умеешь? Ну вот и не надо, я привезу». В этот раз ничего. Тишина. Ни одного звонка про гуся. Меня это насторожило, но Света сказала, что я параноик.
Тридцать первое декабря. Четыре часа дня. Я режу оливье, Света украшает ёлку. Тихо, спокойно, никто не стоит над душой и не говорит, что колбасу надо было брать «Докторскую», а не эту «непонятно что».
Звонок в дверь.
Я посмотрел на Свету. Света посмотрела на меня. Мы оба посмотрели на дверь.
– Курьер, наверное, – сказала Света.
Я открыл.
На пороге стояла Эльвира Петровна. В шубе из искусственной норки и с чемоданом на колёсиках. У ног стояла переноска для кота. Из переноски смотрел Зефир, белый перс с приплюснутой мордой и выражением лица, которое можно описать только как «мне тоже не нравится, но я тут не главный».
– Если гора не идёт к Магомету, – сказала тёща и переступила порог, – Магомет берёт такси за девятьсот рублей и едет сам.
Она протянула мне контейнер с оливье. Потом второй контейнер, с холодцом. Потом пакет, в котором что-то звякнуло.
– Это лимонад. Не подумай чего, я за рулём не пью. Таксист пил.
Света стояла в коридоре с ёлочной игрушкой в руке и улыбалась. Той улыбкой, которая означает «я же тебе говорила, но ты не послушал».
– Мам, мы же договаривались.
– Договаривались. Но ты же мне не запретишь встречать Новый год, правда? А одной дома скучно. Зефир не разговаривает, телевизор сломался. А подруга Нина уехала к дочери в Тулу.
– А Зефира-то зачем привезла?
– А кто его кормить будет? Он на диете, ему специальный корм, по часам. Я не могу его бросить, он нервничает.
Зефир, который нервничал, вылез из переноски и обнюхал мои тапки. Потом прошёл в зал и лёг в моё кресло. Ровно в моё, не на диван и не на ковёр. Свесил хвост и закрыл глаза.
Эльвира Петровна разулась, достала из чемодана домашние тапки (она привезла свои тапки) и фартук. Отдельно вручила мне пакет с мандаринами.
– Олежек, подвинься от стола. Я посмотрю, что ты там нарезал.
– Да я нормально всё нарезал.
Она подошла к столу, посмотрела на оливье и издала звук, который издаёт человек, обнаруживший строительный брак в новостройке.
– Это что, морковь?
– Ну да, морковь.
– Она кубиками. Кубиками, Олег! Морковь надо тереть на мелкой тёрке. Мелкой!
– А какая разница-то?
– Огромная. Кубики не пропитываются. Ты что, первый раз оливье делаешь?
– Двенадцатый уже.
– И все двенадцать раз неправильно. Дай нож.
Через двадцать минут моё оливье было переделано. Морковь перетёрта, горошек заменён на другой (Эльвира Петровна привезла «правильный» в отдельном пакетике). Колбаса тоже не устроила, порезана тоньше, а майонез добавлен «нормальной рукой, а не из ведра».
Света сидела на диване, гладила Зефира и смотрела на меня со спокойствием человека, который давно перестал сопротивляться.
– Ты чего не помогаешь? – спросил я.
– Я наблюдаю. Это тоже участие.
– Наблюдаешь, как мою морковь перетирают?
– Именно. Историческое событие.
К восьми вечера стол был накрыт. Моё оливье (переделанное) и холодец тёщи. Селёдку под шубой Эльвира Петровна собрала из того, что нашла в холодильнике, за час. А бутерброды с красной рыбой, которые я планировал на завтрак, она переложила на блюдо и украсила зеленью.
– Красота, – сказала тёща, оглядывая стол. – А говоришь, без родственников. Без родственников было бы два салата и колбаса на тарелке.
– Это и был мой план, – сказал я.
– Плохой план, Олежек. Новый год не бывает без холодца.
Зефир по-прежнему лежал в моём кресле, так что я сел на табуретку.
В одиннадцать Эльвира Петровна включила «Голубой огонёк» и стала комментировать каждый номер. «Этот раньше лучше пел». «А эту зачем позвали, она же не поёт, а мяукает?» Света хихикала. Я ел холодец и думал, что холодец, если честно, хороший. С хреном и горчицей, вообще идеальный.
Без пяти двенадцать Эльвира Петровна встала с бокалом.
– Я хочу тост сказать.
– Мам, ещё пять минут.
– Успею. Так вот. Олег, ты хороший муж. Светке повезло, хоть ты и режешь морковь кубиками. Но ты хороший. И спасибо, что не выгнал меня с порога.
– Я не мог. Вы зашли быстрее, чем я открыл рот.
– Потому что опыт, Олежек. Тридцать лет опыта.
Куранты пробили двенадцать. Мы чокнулись. Зефир проснулся от хлопка шампанского, выгнул спину и снова заснул. В моём кресле.
После полуночи мы вышли на балкон смотреть салют. Эльвира Петровна накинула мой пуховик поверх своей шубы и стояла, как космонавт перед стартом. Света держала меня за руку, а тёща стояла справа и молчала, что бывало с ней примерно раз в год.
Внизу стреляли петарды, и где-то этажом выше кто-то орал «С Новым годом!» с интонацией, которая говорила, что шампанское кончилось ещё в одиннадцать.
– Хорошо, – сказала Эльвира Петровна тихо. – Вот так и хорошо.
Света положила голову мне на плечо. Тёща вздохнула, погладила мой пуховик, как будто это его заслуга, что тепло, и ушла с балкона.
Утром первого января я встал в десять. На кухне уже сидела Эльвира Петровна в фартуке. Пахло блинами. Зефир ел из новой миски (тёща привезла миску).
– Доброе утро, Олежек. Блины будешь?
– Ну давай, буду.
– С вареньем или со сметаной?
– Мне с вареньем.
– Со сметаной полезнее.
Я сел за стол. Блины были горячие и тонкие, с дырочками. Такие я сам не умею. Тёща налила мне чай и поставила рядом сахарницу. Потом села напротив и подпёрла щёку рукой.
– Олег. Я уеду завтра, не переживай. Но Зефира, может, оставлю на пару дней? У меня трубу обещали чинить, сантехник сказал, шуметь будут. Зефир от шума нервничает.
– Это как, пару дней?
– Ну, три. Может, четыре. Пока трубу починят.
Света вышла из спальни, посмотрела на нас и на Зефира в моём кресле. Перевела взгляд на меня.
– А что такое? – спросил я.
– Да ничего. Просто смотрю, как выглядит капитуляция.
Зефир потянулся в кресле и перевернулся на другой бок. Я откусил блин и запил чаем. Блин был хороший, чай горячий. А тёща... тёща тоже была. И, если честно, даже «Голубой огонёк» с её комментариями оказался лучше, чем тишина, которую я планировал.
Трубу у Эльвиры Петровны чинили две недели. Зефир жил у нас всё это время. Спал в моём кресле, а я сидел на табуретке. Света говорила, что это символично, но не объясняла чего.
Признавайтесь: кто-нибудь из ваших родственников тоже «случайно» приезжал без предупреждения на праздники?
Вот ещё мои истории:
Благодарю за прочтение! Ваши комментарии очень важны для меня. Хорошего дня!