Бабка Светана, затаив дыхание, во все глаза вытаращилась на лесного чародея, стараясь не упустить из виду ничего, даже мелочи. На лице старухи при этом застыло не слишком благодушное выражение. Ведагор молча вынес ее долгий, пытливый взгляд, и промолвил:
- Что ж, будем почитать, знакомство наше случилось! Здравия тебе, баба Светана! Малуша мне о житье вашем многое сказывала…
Он говорил неспешно, но твердо, и головы перед травницей не преклонил, отчего та поджала губы и хмыкнула:
- И тебе не хворать, хозяин лесной! А уж я-то всякого о тебе понаслышана…
- Вот оно как… впрочем, мне это не в диковину!
Малуша вспыхнула, а бабка Светана остановила на Ведагоре взгляд своих тусклых глаз со слегка помутневшими зрачками и добавила:
- Лишнего вопрошать я не стану, не пужайся. Ведомо мне, что в тайны чародейские нос совать нам, простым смертным, негоже. А я, хоть и травница, прежде всего человек… одно мне покою не дает: нешто вот эдак всю жизнь ты Малушу по лесу бегать заставишь? Житья толкового у вас быть не может, это я смекаю. Свои, поди, у тебя обычаи да уклад. Но девка-то не разорвется на две части! Замуж она идет, скоро дите народится.
- Наше с ней дите! – перебил Ведагор.
- Ваше, ваше. Однако жить-то Малуше среди людей, а не в чаще лесной. Доколе эдак метаться она станет промеж тобою и мужем своим?
- Бабушка! – с укором воскликнула девка.
- Чего? – старуха поворотилась к ней. – Я нынче не тебя вопрошаю. Так что мне ответишь, Ведагор? А?
Глаза чародея потемнели, и Малуша почуяла невольную дрожь. Медленно он произнес, не сводя взгляда с травницы:
- А о том внучку твою вопросить надобно. Ежели правду она молвит, что люб я ей, значится, вовек мы с нею не расстанемся! Сын у нас народится, и станет он сильным чародеем. Это навеки свяжет нас с Малушей незримой нитью.
Бабка Светана хмыкнула:
- Выходит, и сыну вашему придется отринуть всё человеческое?
- Отчего же – всё? Я смертен, и хвори мне тако же не чужды, хоть с большей их частью я в силах справиться. Мне надобна пища, вода, тепло. В моих жилах течет кровь… значится, самого главного – природы человеческой – я не отринул.
- Чем же истолкуешь то, что в зверя ты обращаешься? Молвишь, и оборотень – тот же человек?
Ведагор скрипнул зубами:
- Я сохраняю свой разум и в волчьем обличье. А вот уклад жизни у меня и впрямь особый… потому в жены я взять Малушу не могу. Сама, вестимо, смекаешь, отчего.
- Смекаю, - хмуро отозвалась травница. – И сделанного не воротишь, это я тоже разумею. Ох… одно меня радует: что не доживу до той поры, когда внука моего лишат радостей человеческих, оторвав от дома родного!
В глазах чародея полыхнул огонь, а Малуша испуганно воскликнула:
- Что ты, бабушка!
- В жизни моего сына будет место для радости, - сквозь зубы процедил Ведагор. – Полюбит он царство лесное, и тяги к мирскому более не учует! Он станет выше всего этого, обретет великую силу!
- Ой ли? – всплеснула руками бабка Светана. – А на что она ему, сила чародейская, коли простое счастье человеческое станет чуждо?
Малуша кинулась к старухе, обняла за шею, заплакала:
- Не надобно о худом, ради Бога! Бабушка… что будет, никто не ведает, и даже сам Ведагор, ведь не провидец он…
- Не провидец, но чародей! – заключил тот.
Травница прокряхтела, отрывая всхлипывающую Малушу от себя:
- Что ж, сказывай, чародей, как мыслишь честь девичью спасать! Ежели после свадьбы правда людям откроется, худо придется твоей ненаглядной! Нешто снадобье какое принес? Травки-то и у меня имеются особые!
- Это не просто травы, - сверкнул взглядом Ведагор и вынул из-за пазухи маленькую скляницу* с темной жидкостью.
- Чего еще за диковина? – сдвинула брови бабка Светана.
- То снадобье особое. Что в нем, не вопрошайте: все равно того не открою. Пару капель надобно в любое питие добавить, и тогда Третьяк ваш ничего о минувшей ночи не упомнит. Уразумела, Малуша?
Девка кивнула и взяла скляницу из горячих рук Ведагора.
- Не дюже ли это опасно? – встрепенулась старуха. – Не помрет ли часом парень, ежели эдакого зелья мы ему в кружку плеснем?
- Потому я и сказываю, что пары капель довольно, - холодно произнес Ведагор. - И́наче худо ему станет! Занеможется…
- Добро, добро, - закивала старуха. – Уж я прослежу, дабы все ладно было!
- И когда же мне потчевать Третьяка? – опустила глаза Малуша.
- А вот как оставят вас с ним наедине да отведут на свадебное ложе, там пущай и изопьет!
Девка, вспыхнув, спрятала скляницу за пазуху.
- Что ж, восвояси нам пора! – проговорила бабка Светана. – Подсоби-ка мне, внучка, подняться! Эх-х… вот эдак…
- Когда ж теперь свидимся?! – в отчаянии воскликнула Малуша.
- Стану ждать я тебя на седьмой день после свадьбы, - ответил Ведагор. – Ранее вряд ли сумеешь… муж, небось, глаз с тебя не спустит!
- Ну, пора нам, пора! – поторапливала старуха. – Нешто сама не разумеешь?
Распрощавшись с Ведагором, травницы побрели в сторону деревни. Малуше показалось, что два самых дорогих для нее человека невзлюбили друг друга с первого мгновения. Это разрывало ей сердце…
Некоторое время девка молчала, а потом не выдержала, вопросила:
- Каковым тебе Ведагор показался, бабушка? Что молвишь?
- А молвить-то мне нечего, - пыхтя на ходу, отозвалась старуха.
- Как же?! – в недоумении воскликнула Малуша. – Нешто не по нраву он тебе пришелся? Нешто Третьяк лучше?!
- Статный он, видный – того не скрою, - насупилась бабка. – Однако же все прочее мне не по нраву. Сама ведаешь, о чем толкую.
- О том, что чародей он?
- И об остальном: об укладе его жизненном, об обычаях. Не по душе мне все это, но более всего судьба вашего дитя меня тревожит!
- Ведагор сказывает, сильным чародеем он станет! Разве это худо? Ведь и сама ты, бабушка, травница. Знахарство тебе близко, пошто пужаешься за дитя мое?
- Дык… одно дело – знахарство, а иное – чародейство… опасно это все, ох, опасно… да и ежели заберет твой Ведагор сына к себе в лес, как ты сама-то сдюжишь? Али не мыслила об этом?
- Мыслила…
- То-то. Горько кровиночку родную вот эдак от себя оторвать! Ничего, смекнешь еще, когда народится твое дите…
Малуша всхлипнула:
- Пошто ты, бабушка, сердце мне рвешь? Не невесть куда – к отцу родному сын мой отправится, премудрости тайные постигать! Не будем нынче об этом! И без того тошно мне…
- Тошно? – бабка Светана искоса поглядела на внучку. – Что ж после-то будет, ежели уже нынче худо? Ох, девонька… дай-то Бог, дабы все складно устроилось, но я в толк взять не могу, как мыслишь ты от Третьяка тайком в лес бегать! Оставила бы ты эту затею, покамест не поздно! Пойдешь за Третьяка, и живите себе на радость! А чародея своего позабудь!
- Да что ты сказываешь, бабушка?! – Малуша остановилась на месте и топнула ногой. – Что за речи ведешь?! Ведомо тебе: за Третьяка я иду токмо заради того, дабы обычай соблюсти! О каковой радости ты молвишь? Ведагор мне надобен, и никто более! А ежели ты эдак сказываешь, лучше я и вовсе замуж не пойду! Сама буду дите растить!
- Ишь чего удумала – сама! Ну, будет, будет тебе норов свой показывать! А за Третьяка пойти все равно придется! О мальце помысли: каково ему будет житься-то? Нет, не допущу я, дабы ты свою жизнь поломала, да его заодно! Не допущу, уразумела? Все, довольно об этом… идем скорее… поспешать надобно…
Ведагор же удалялся вглубь леса, не разбирая дороги. Пакостное чувство охватило его: было очевидно, что бабке Светане он не ко двору пришелся. Эта мысль никак не могла ужиться в голове чародея. Чем, чем он поспел снискать немилость старухи?! Тем ли, что сам старается соблюсти обычай, спасти честь Малуши? Али тем, что истинно полюбил ее и предвкушает появление на свет их дитя?
Разве виноват он в том, что его предназначение – жить в царстве лесном, хранить тайны чародейские? Кабы он волен был выбирать промеж своим врожденным даром и простой человеческой жизнью! Малуша могла бы стать его женой, и тогда не приходилось бы видаться тайно, вкушать счастье урывками, беречь в памяти каждое мгновение их встреч, потому как времени у них было бы довольно… но нет! Настоящее именно таково, что выбора у него, Ведагора, не остается. Ему придется довольствоваться тем, что уготовано судьбой, и ждать новых встреч со своей любушкой, считая дни…
- А знахарка-то какова! – с ожесточением бросил он, продираясь сквозь заросли. – Едва увидала меня, и сразу невзлюбила! Чем я не угодил ей? А я заради Малуши на все пойду! И перстень бабке сотворю, дабы раньше сроку она не угасла! Вот свидимся после свадьбы, тут же и отдам! И все прочее терпеть стану… даже Третьяка этого, будь он неладен…
Сплюнув на землю сквозь зубы, Ведагор осознал, что не поведал старухе самого главного: того, кто стал ее спасителем в тот злополучный день. Узнай она правду, быть может, и глядела бы на него иначе… но что поделаешь! Все вышло так, как вышло, и чародей чуял, что снискать расположение знахарки ему вряд ли удастся. Разве что перстень особый, коим он задумал одарить ее, сумеет что-то переменить…
Погода, меж тем, начала портиться: и без того хмурый день потемнел, нагнало дождевых туч, черной пеленой затянувших небо. Когда Малуша с бабкой Светаной добрели до ворот селения, поднялся сильный ветер.
- Эка заненастилось! – пробурчала травница, уворачиваясь от летящих палых листьев. – Дай Бог свадьбу до первой стужи сыграть!
Старуха издали кивнула Поспелу, и тот махнул в ответ рукой, продолжив возиться с каким-то делом.
- Ты, девонька, для себя учти, - добавила она на ходу, - с Поспелом дружбу тебе водить надобно! Мужик он недалекий, но сговориться с ним можно. Нужда у него до наших снадобий завсегда имеется! Гляди-ка: Гостёнка, никак, у себя по двору шныряет. Ух, пакостница… я ей!
Бабка Светана метнула издали на девку грозный взгляд, и та поспешила сокрыться в избе. Малуша смекнула, что не видала Гостёну с самого дня сватовства, и порешила при случае потолковать с ней, как следует. Кабы не прочие тревоги, она бы уж давно это сделала, но нынче и без того сердце заходилось от тоски. Одно Малушу согревало: всякий раз, когда припоминала она об их с Ведагором дитя, по сердцу ее разливалась тихая радость. Она втихомолку улыбалась, оглаживая еще неприметный живот, и уносилась мыслями в счастливое грядущее.
И пущай, что ей придется жить бок о бок с Третьяком! Зато сын ее будет рожден от лю́бого, и Третьяк о том не проведает! Малуша даже находила какое-то мрачное наслаждение в том, что ее муж не будет ведать истины. Угрызений совести она не испытывала, потому как почитала, что сама вымолила у Бога встречу с Ведагором. Да, он не был простым человеком, но зато они вместе с ним познали счастье истинной любви, и заради этого можно было многим поступиться…
Добравшись до своего двора, травницы с ужасом приметили, что дверь избы отворена. Она, неприветливо поскрипывая под порывами ветра, ходила на петлях взад и вперед, будто кто невидимый толкал ее нарочно. Малуша воскликнула:
- Бабушка! Нешто Третьяк наведался?!
- Погоди, - буркнула старуха. – Сейчас поглядим.
Она проковыляла к крыльцу; пыхтя, взобралась по ступеням и шагнула в темные сени.
- Кто тут? – громко вопросила бабка Светана пустоту.
- Ау! Кто здесь?! – Малуша опередила ее и с силой толкнула дверь в горницу.
- Гладила! – выдохнула старуха. – Ну, напужал! Пошто дверь избы-то нараспашку?!
Отец Третьяка поднялся им навстречу, оправдываясь:
- Дык… не серчай, Светана! Сунулся я к вам потолковать, гляжу – нету вас, заперта изба-то! А мне дюже как надобно… ну, а на дворе ненастье вона каково разыгралось! Продрог я сидючи… ну, отпер избу, зашел в горницу. Не серчайте… дверь-то, поди, ветром и отворило нараспашку…
- Ох, да кабы я ведала, что ты это, и не пужалась бы! – с облегчением махнула рукой бабка Светана и проковыляла к печке. – Малуша, зажги-ка лучину! Сейчас печь растоплю и потолкуем… а мы до Поспела ходили! Нужда ему стала до травок моих…
Старуха кинула долгий взгляд на внучку, и та кивнула.
- Да у меня самого нужда до вас имеется, – сознался Гладила. – Сызнова нутро крутит, а травки-то все вышли. Ну, я и пошел к вам… заодно, мыслил, и о свадебке потолкуем… ох-х…
- Эдак прихватывает? – нахмурилась бабка Светана.
- Угу… спать теперича по ночам не могу: бывает, ворочаюсь с боку на бок до самых петухов… сынки-то с невестками бурчат – хорош, мол, отец, кряхтеть-то! А я чего… самому не в радость… помираю я, кажись… мыслю, кабы дожить до лета-то грядущего, дабы на внуков глянуть хоть одним глазком…
- Ну, будет тебе каркать! – отмахнулась травница, но взгляд ее посуровел. – Сейчас отварчик состряпаю да покумекаем, как быть с тобою… ох…
Провозилась бабка Светана с Гладилой до самого вечера: поила отваром, толкла для него снадобья и отбирала травы в отдельный холщовый мешочек. Малуша суетилась по дому и собирала к вечере. Худо-бедно, а малость полегчало Гладиле, и он решился потрапезничать вместе с травницами. Но, едва поспели они сесть за стол, как раздался стук в дверь, и на пороге показался Третьяк. Вид у него был встревоженный.
- Вот ты где, отец! А мы ужо мыслили, случилось чего. Грунька видала, пошел ты со двора невесть куды…
- Да как же! Сказывал я ей, что к Светане пойду. Хворь проклятая замучила… глаз ведь ночами не смыкаю…
- Что верно, то верно, - помрачнел Третьяк. – Коли сумеешь подсобить чем, баба Светана, благодарен буду! Беда с отцом нынче: всякий день прихватывает.
- Ты проходи, садись за стол, сынок! – кивнула старуха. – Повечеряешь с нами…
Малуша подсуетилась, поставила перед женихом чистую посуду, налила овсяного киселя в кружку. Парень выпил жадно, подставил кружку сызнова со словами:
- Дюже славный кисель-то у вас… станешь мне, Малуша, таковой почаще варить, как жить начнем…
Девка вздрогнула и ничего не ответила, токмо кивнула. Охота вечерять у нее внезапно пропала, но она заставила себя опустошить плошку, дабы не вызвать подозрений. После вечери Третьяк с Гладилой отправились восвояси. Бабка Светана, оставшись наедине с внучкой, проговорила:
- Ох, не по нраву мне Гладила, не по нраву…
- О чем ты, бабушка? – вскинула на нее взгляд Малуша. – Нешто все эдак худо?
Бабка Светана пожала плечами:
- Ежели все станет делать, как я велю – авось, и поживет еще… однако ж Гладила упрям! Коли чего в голову втемяшится, никого ведь не слушает! Сказывала я ему, что надрываться с работой не след, ежели неможется… а он чего? Сызнова ведь полные туеса грибов с дальнего леса таскал! Никто ему не указ…
- Ты тоже порою, бабушка, надрываешься, - насупилась Малуша. – А пошто эдак себя не жалеть?
- По лесу я уж одна и не хаживаю, - с тоской отозвалась старуха. – А прежде-то, бывало, с весны и до осени я этим жила! Силу свою там черпала… а нынче и берет охота, а доползти невмоготу…
- Ты себя лучше побереги! – возразила Малуша. – Как же я без тебя-то?
- Потому и желаю я скорее тебя замуж отдать! При муже останешься, коли что со мною…
- И мыслить о том не желаю! - нахмурилась Малуша. – О худом нынче не заговаривай: сама сказывала, негоже мне дите во чреве тревожить!
- Негоже, оно и правда…
- Вот. Потому лучше поведай, как с зельем тем быть, что Ведагор мне передал! Как я стану Третьяка потчевать? А ежели он не пожелает испить ни воды, ни хмельного?
- А ты его и не вопрошай: сама напиться поднеси. Поди, из твоих рук не побрезгует и воды болотной отведать…
- Ох, бабушка! – Малуша приложила ладони к пылающим щекам. – Страшно мне!
Бабка Светана хмыкнула:
- Пути назад ужо нет, милая! Остается стиснуть зубы да вперед идти. Желала ты любви чародеевой – вот, пожинай плоды! Ко всякому будь готова: и к добру, и к худу. Терпения наберись, оно тебе пригодится. И запомни: ни одна живая душа не должна проведать правду о твоем сыне! Ни одна…
___________________________________
*Скляницами называли любые изделия из стекла во времена их появления в старой Руси (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 27. Дурная примета)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true