Пыль на проселке была густой и бархатистой, словно мука. Автобус, рыча мотором на подъемах, оставил за собой шлейф этой пыли, которая долго не оседала, вися в неподвижном вечернем воздухе. Когда шум двигателя стих, деревня — вереница белых хат под шифером, покосившиеся плетни и громада зернотока на пригорке — погрузилась в ту особенную тишину, которая бывает только здесь, вдали от железных дорог и гудков заводов.
Алексей Соколов спрыгнул с подножки, оглушенный этой тишиной. Плечо саднило от тяжелого чемодана, в котором помимо скудной одежды лежали три толстые книги по селекции плодово-ягодных культур — его дипломный багаж. Он был молод, худощав, и его городской пиджак, выглядел на этом фоне чужеродно, словно театральный костюм.
Автобус чихнул и укатил, оставив Алексея одного посреди улицы, названия которой он еще не знал. Село называлось Вишневое, но, как успел заметить Алексей, вишневых садов здесь почти не осталось — лишь несколько чахлых деревьев у колодца. Зато вдоль улицы, перекидываясь через заборы, буйно цвела черемуха. Белые гроздья клонились к земле, наполняя воздух таким густым, приторным ароматом, что кружилась голова. Пахло молодостью, медом и чем-то еще тревожным, отчего хотелось глубоко дышать ....
Он нашел правление колхоза — длинное одноэтажное здание из красного кирпича с выцветшим лозунгом над крыльцом. Дверь оказалась не заперта. Внутри, в тесном кабинете с портретами членов Политбюро на стенах, его уже ждали.
Председатель Иван Ильич Худяков оказался не тем суровым мужиком с железной хваткой, которого Алексей рисовал в своем воображении. Это был коренастый, седеющий мужчина с усталыми, но цепкими глазами и большими, натруженными руками, лежавшими на столе...
— Значит, Соколов? — Худяков бегло просмотрел направление. — Ленинградский институт? Это хорошо. Ученый. — Он усмехнулся в усы. — Только у нас, ученый, наука с навозом вперемешку ходит. Не испужаешься?
— За этим и ехал, Иван Ильич, — ответил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем он себя чувствовал.
Председатель одобрительно кивнул и крикнул в открытую дверь:
— Нин! Сбегай дочке скажи, пусть чаю нам с гостем сделает. И варенья пусть достанет вишневого.
Алексей хотел отказаться, но в этот момент в дверях появилась девушка. Она возникла как-то неслышно, словно не вошла, а вплыла вместе с вечерней прохладой. На ней был синий выгоревший сарафан, из-под которого выглядывал белый воротничок ситцевой кофты. Лицо ее было темное от смуглой загорелой кожи, но глаза — серые, большие — смотрели на Алексея с открытым, спокойным любопытством.
— Папа звал? — спросила она, чуть склонив голову, отчего тяжелая темная коса скользнула с плеча и упала на грудь.
— Знакомься, Варя. Это наш новый агроном, из самого Ленинграда. — Худяков будто бы невзначай подчеркнул слово «наш». — Будет нас с тобой учить, как яблони растить. Алексей… как по батюшке-то?
— Просто Алексей, — перебил он, не сводя глаз с девушки.
Варя с минуту выдержала его взгляд, потом уголки ее губ дрогнули в полуулыбке, она кивнула и бесшумно выскользнула в сени.
Пока председатель разливал по стаканам крутой кипяток , Алексей смотрел в окно. На улице уже сгущались сумерки. Он увидел, как к крыльцу правления подошел высокий парень в кепке, надвинутой на самые брови, и в галифе, заправленных в хромовые сапоги. Парень не зашел, а замер, прикуривая папиросу. В свете спички на секунду осветилось жесткое, скуластое лицо.
Это был Степан Коваль. Алексей еще не знал его имени, но уже почувствовал тяжелый, изучающий взгляд, брошенный на окна кабинета. Степан посмотрел туда, где только что скрылась Варя, потом перевел взгляд на Алексея. В этом взгляде не было агрессии — только холодная, хозяйская уверенность человека, который знает цену каждому дереву в этом саду и каждому человеку на этой улице.
— Варвара у нас невеста, — как бы невзначай заметил Худяков, проследив за взглядом Алексея. — Видная девка. За ней вон Коваль Степан уже третий год ухлестывает. Батька его, Михеич, главный механик наш, человек уважаемый. Дело к свадьбе идет.
Он сказал это будничным тоном. Алексей ничего не ответил. Он отхлебнул обжигающий чай, и положил в рот ложечку сладкого варенья..
Когда он вышел на крыльцо, Степана уже не было. Только окурок еще дымился на земле, придавленный тяжелым сапогом. Варя стояла у колодца, наполняя ведро. Звон цепи и плеск воды разносились в тишине далеко, до самых околиц.
— Проводить вас до хаты? — спросила она, не оборачиваясь, будто знала, что он стоит и смотрит на нее. — Папа велел поселить вас у тетки Глаши, там место свободное.Я Вам покажу где она живёт ....И ещё вот воды нужно набрать,тёть Глаша просила...
— Спасибо, Варя, — тихо сказал Алексей. — Проводите.
Они пошли по улице мимо палисадников, мимо спящих хат. Черемуха пахла теперь еще сильнее, казалось, что сама тьма пропитана этим горьковато-сладким духом. Луна еще не взошла, но звезды уже высыпали на небо, крупные и яркие.
— А вы надолго к нам? — спросила Варя, чуть оборачиваясь. Белое пятно ее лица мелькнуло в темноте.
— Насовсем, — ответил Алексей.
Варя остановилась, поставила ведро на землю.
— Насовсем — это хорошо, — сказала она просто. — А то приезжают иногда… вроде как на практику. Пыли нахватаются и уезжают. А у нас тут корни глубокие. Не каждому по силам.
Алексей взялся помочь ей донести ведро, и их пальцы на секунду встретились на холодной дужке. Ток ударил не электрический, а какой-то иной, глубокий, от которого перехватило дыхание. Варя быстро отдернула руку и пошла быстрее, низко опустив голову.
Из-за поворота донесся приглушенный звук мотороллера. Синий свет фары на мгновение выхватил из темноты их двоих — склонившегося над ведром агронома в городском пиджаке и девушку с тяжелой косой.
Мотороллер проехал мимо, не останавливаясь, но Алексей успел разглядеть за рулем широкие плечи в кепке. Степан Коваль не смотрел в их сторону, но его спина выражала такую напряженную злобу, что казалось, воздух вокруг сгустился.
— Держите, — сказала Варя, протягивая ручку ведра. Голос ее стал сухим и официальным. — Вон хата тетки Глаши, с резными наличниками. Спокойной ночи.
Она развернулась и ушла, не оглядываясь, быстро растворившись в белых облаках цветущей черемухи.
Алексей остался один посреди незнакомой улицы. В руке он все еще сжимал холодную дужку ведра. Он поднял голову к звездам и глубоко вдохнул этот дурманящий, обещающий беду аромат.
Внутри него поднималось странное, запретное чувство, которое он не в силах был подавить. Он знал, что здесь, в этом мире, где все друг про друга всё знают и где будущее Вари уже предрешено на крыльце правления, он — чужой. Но сейчас, вдыхая запах черемухи, он понял, что готов остаться здесь навсегда. Или сгореть дотла.
Продолжение следует ...