Конец июня 1787 года выдался засушливым и жарким. Долгий летний день близился к концу, ветер совсем стих, словно уснул. Солнце клонилось к закату, под окном Прасковьиной гримёрной звонко заливался соловей. Жемчугова, уже одетая в роскошный костюм Элианы и готовая выйти на сцену, торопливо наносила на щёки румяна дрожащими нервными пальцами.
Сегодня был особый, волнительный вечер для графа Шереметева и актёров его театра – Кусковский театр посетила сама императрица. Пожалуй, никогда ещё Прасковью так не трясло перед выходом на сцену.
Певица привычно перекрестилась и шагнула из-за кулис в ярко освещённое хитросплетение изящных декораций. В миг, когда она выходила на сцену, Прасковья забывала всё вокруг. Она никогда не смотрела в зал: в эти моменты для неё не существовало зрителей, да и её самой, семнадцатилетней Прасковьи Жемчуговой, на сцене тоже не было – на сцене была бесстрашная, гордая и порывистая Элиана, готовая бороться за свою любовь с безжалостной судьбой.
Нежно вздыхали скрипки, звенело под сводами серебряное сопрано Жемчуговой, околдованные и очарованные зрители забывали, как дышать. Допев последнюю арию, Прасковья убежала за кулисы, но не успела она отдышаться, снять румяна и высокий, громоздкий, украшенный огромными перьями головной убор, как в гримёрную влетела взволнованная и испуганная танцовщица Татьяна Гранатова – её закадычная подруга:
– Параскева, государыня тебя кличет!
Прасковья не помнила, как выскочила из гримёрной, как взбежала по бесчисленным ступенькам в ложу Екатерины II. Опомнилась лишь, когда поцеловала мягкую, пухлую, белую, благоухающую дорогими духами руку.
– Сколько тебе лет, дитя?
– Семнадцать, – Прасковья нервно сглотнула и, наконец, осмелилась поднять глаза на императрицу. Взгляд девушки скользнул по бледному высокому лбу, пронзительным серо-голубым глазам, задержался на великолепной диадеме.
– Поёшь, чисто соловей. Возьми от меня за голос твой соловьиный, – Екатерина II сняла с руки драгоценный перстень с бриллиантом и протянула певице.
Девушка взяла подарок и, низко поклонившись, снова поцеловала белую, холёную, благоухающую руку.
– Ну, ступай, ступай.
***
Граф оторвался от сладких губ Прасковьи и накинул на обнажённую девушку лёгкое одеяло. Повернувшись на бок и подперев рукою голову, он долго любовался её точёным профилем и огромными карими глазами, ярко блестевшими в дрожащем, мягком свете свечей.
– Спой для меня! – неожиданно попросил Николай Петрович.