Глава 3
Прошла неделя после того дня, когда все рухнуло. Ольга не могла назвать это по-другому — именно рухнуло, как карточный домик. Она почти не ела, только пила чай, да валерьянку и ждала. Чего ждала — сама не знала. Звонка, стука в дверь, чуда.
Спала урывками, по часу-два. Просыпалась в холодном поту от кошмаров, где Юля уходила все дальше и дальше, а она не могла догнать — ноги словно в болоте вязли. Днем сидела у окна, смотрела во двор и думала: "А вдруг сейчас покажется? Вдруг идет ко мне?"
Но Юлия не шла. Зато в четверг утром она явилась — и Ольга сразу поняла по лицу, что ничего хорошего не будет.
— Открывай, — сказала дочь вместо приветствия, когда Ольга распахнула дверь. Голос сухой, чужой. — Мне нужно кое-что тебе сообщить.
В животе все скрутилось от страха. Юлия выглядела ужасно — похудела, щеки ввалились, а глаза... Господи, что за взгляд! Такой холодный, что Ольга невольно поежилась.
— Юленька, проходи, — пролепетала она, отступая. — Как дела? Ты ешь хоть что-нибудь? Такая худая стала...
— Хватит, — резко оборвала Юлия. — Я не за этим пришла.
Она прошла в гостиную, села на край дивана — так, словно готовилась сбежать в любую секунду. Ольга устроилась напротив, руки дрожали — пришлось спрятать их под стол.
— Я хочу найти свою настоящую мать, — выпалила Юлия без предисловий.
У Ольги перехватило дыхание. В ушах зашумело, а сердце забилось так, что казалось — сейчас выскочит из груди.
— Что... что ты сказала?
— Слышала. Я не верю, что Ирина Морозова умерла при родах. Слишком удобная версия — мертвые молчат, с них не спросишь.
Каждое слово било наотмашь. Ольга схватилась за подлокотник кресла — иначе могла упасть.
— Юля, это же правда! В справке из роддома все написано черным по белому!
— А кто сказал, что справки не подделывают? — дочь наклонилась вперед, и в глазах плескалась такая злость, что стало страшно. — Ты же в соцзащите работала. Наверняка знаешь, как документы "корректировать".
— Зачем мне было подделывать?! — голос сорвался на крик. — Ради чего?
— Чтобы я не стала искать. Чтобы довольствовалась тобой. — Юлия встала, прошлась по комнате. — А может, ты вообще ребенка украла? Может, никакого отказа от родителей не было?
Этого Ольга вынести не смогла. Вскочила с кресла, но сразу же пошатнулась — в глазах потемнело.
— Как ты можешь... Как можешь так думать обо мне?
— А как я должна думать? — Юлия обернулась, лицо искажено гневом и болью. — Тридцать лет вранья! Тридцать лет! И теперь я должна верить каждому твоему слову?
Ольга опустилась обратно в кресло, чувствуя, как подкашиваются ноги. В груди жгло и кололо — наверное, давление поднялось.
— Что ты хочешь делать? — прошептала она.
— Уже делаю. Вчера нашла частного детектива. Дала ему все данные — имя, фамилию, год рождения. Если Ирина Сергеевна Морозова жива, он ее найдет.
Мир закачался. Ольга схватилась за сердце — там кололо все сильнее, а дышать становилось труднее.
— А если... если она правда умерла?
— Тогда извинюсь, — холодно сказала Юлия. — А если жива... — Она помолчала, сжав губы. — Если жива, то я не знаю, смогу ли тебя простить. Такой обман...
— Юля, подожди, — Ольга попыталась встать, протянуть руку к дочери. — Давай поговорим спокойно. Я объясню...
— Объяснять нечего. — Юлия направилась к выходу. — Когда детектив что-то найдет, тогда поговорим.
— Не уходи! — крикнула Ольга, но дочь уже хлопнула дверью.
Тишина. Страшная, звенящая тишина. Ольга сидела в кресле и чувствовала, как что-то рвется внутри. Не просто сердце — вся душа, казалось, трещала по швам.
Попыталась встать — голова закружилась. Тошнота подступила к горлу, а в левой руке появилась какая-то тяжесть, онемение. Она сделала шаг к двери и рухнула.
Последнее, что помнила — холодный линолеум под щекой и мысль: "Господи, неужели я ее потеряла навсегда?"
Андрей приехал как раз вовремя. Точнее, примчался — Юлия всю ночь рыдала и металась по квартире, а утром заявила, что идет к матери "выяснять отношения". Что-то в ее тоне его насторожило.
Дверь квартиры тещи была не заперта — только прикрыта. Плохой знак. Андрей толкнул ее и замер.
Ольга лежала в прихожей на боку, свернувшись калачиком. Лицо серое, губы синие, дышала часто и поверхностно. Рядом валялись таблетки — видимо, пыталась дотянуться до сумочки, да не смогла.
— Б…, — выругался Андрей и бросился к ней. — Ольга Николаевна! Вы меня слышите?
Она открыла глаза — мутные, испуганные. Попыталась что-то сказать, но получился только хрип.
Пульс слабый, неровный. Андрей схватил телефон, вызвал скорую, потом осторожно поднял тещу на руки. Господи, какая она легкая! Словно птичка. Отнес в спальню, укрыл одеялом.
— Не умирайте, — сказал он, сам удивившись искренности в голосе. — Юлька себе не простит.
Ольга слабо сжала его руку. По щекам текли слезы.
— Она... она меня возненавидела, — еле слышно прошептала.
— Ерунда. Она просто испугалась. Боится, что все, во что верила, окажется ложью. Вот и лает на всех подряд.
— А если найдет ту женщину?..
— Не найдет, — твердо сказал Андрей. — Вы же сказали, что нет той женщины больше.
Врачи скорой поставили диагноз быстро — гипертонический криз на фоне сильного стресса. Забрали в кардиологию. Андрей ехал следом и думал, как же он раньше не замечал, что теща на самом деле хрупкая. Всегда казалась такой сильной, властной, даже назойливой. А на больничной каталке лежал маленький, испуганный человек с дрожащими губами и слезами на щеках.
В больничном коридоре воняло хлоркой и еще чем-то кислым — то ли лекарствами, то ли человеческим горем. Андрей сидел на жестком пластиковом стуле, который врезался в спину. Ноги затекли, в шее свело мышцу, а в груди клокотала такая злость, что хотелось врезать кулаком в стену.
Как он мог это допустить? Как позволил жене довести мать до больницы?
Телефон завибрировал в кармане, заставив вздрогнуть. Юлия.
— Где ты? — голос дрожал от волнения. — Тебя дома нет, не отвечаешь...
— В больнице, — буркнул он, сжимая телефон до боли в руке.
— Господи, что случилось?
— Со мной все нормально. А вот с твоей матерью — хуже некуда.
Пауза. Слышно было, как Юлия глотает воздух, пытаясь сообразить.
— Что... что с ней?
— Гипертонический криз. Нашел ее на полу в прихожей, синюю.— Андрей встал, зашагал по коридору. Ноги дрожали от адреналина. — Ты довольна тем, что наделала?
— Я не... — голос сорвался. — Я не хотела...
— Конечно, не хотела! — не сдержался он. — Просто приперлась к больной женщине, устроила ей допрос, как в гестапо, а потом смылась. И плевать, что у нее сердце слабое!
— Андрей, но она же врала мне! Тридцать лет!
Он остановился посреди коридора, чувствуя, как волна ярости поднимается от живота к горлу. Сжал кулаки, попытался дышать ровно.
— Юлька, сейчас ты меня внимательно послушаешь, — сказал он медленно, отчеканивая каждое слово. — Твоя мать лежит в реанимации. Врачи в глаза не смотрят, когда про прогнозы спрашиваю. И если она... если с ней что-то случится, ты этого себе никогда не простишь.
— Не пугай меня...
— Я не пугаю, я рассказываю, как есть! — взорвался он. — Ту самую правду, которую ты так обожаешь!
В трубке всхлип. Потом долгая пауза, только дыхание — частое, прерывистое.
— Я приеду, — наконец прошептала Юлия.
— Не надо. Не сейчас. Сначала одну вещь пойми.
— Какую?
Андрей прислонился к холодной стене, закрыл глаза. Перед ним всплывали картинки последней недели — как теща плакала у них на кухне, как тряслись ее руки, когда она говорила про усыновление. Как смотрела на Юлю — с такой любовью, что дыхание перехватывало.
— Твоя мать — самый несчастный человек, которого я знаю, — сказал он тихо, чувствуя, как горло сжимается. — И одновременно самый любящий.
— Не понимаю...
— А я понял. Только сейчас, тут, в больничном коридоре понял, — голос дрожал, но он продолжал. — Ты не знаешь, как она жила эти тридцать лет. Каждую ночь засыпала со страхом — а вдруг завтра дочка узнает правду и уйдет? Каждое утро просыпалась с мыслью — как бы получше о Юльке позаботиться, чтобы она поняла, как ее любят.
В животе все сжалось от острого понимания. Так вот почему Ольга вечно лезла в их жизнь! Не от скуки, не от желания контролировать — от животного страха быть брошенной.
— Ты думаешь, почему она к нам все время ездила? Советы давала, готовила, стирала? — продолжал он, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Не потому, что контролировать хотела. Потому что боялась стать ненужной. А ненужную — выбросят.
— Но ведь могла сказать правду...
— Не могла! — Андрей стукнул кулаком по стене, костяшки обожгло болью. — Понимаешь? Физически не могла! Потому что для нее это было равносильно самоуби йству. Рассказать — значит, потерять тебя навсегда.
Он перевел дыхание, попытался унять дрожь в голосе.
— Она у тебя одна осталась после развода с отцом. Никого больше. И каждый божий день думала — а что, если Юленька поймет, что я не родная мать? Что тогда? Кто меня будет любить?
В трубке тихий плач. Юлия рыдала, пытаясь дышать между всхлипами.
— Ты видел, как она на меня смотрела иногда? — голос едва слышный.
— Видел. Как на самое дорогое в жизни. И одновременно — как человек, который знает, что может это потерять в любую секунду.
По коридору шел врач — тот же молодой мужчина в белом халате. Андрей выпрямился, сердце заколотилось.
— Мне идти надо, врач идет, — сказал он торопливо. — И Юлька... Подумай о том, что я сказал. Подумай о том, что любовь бывает разная. Иногда смелая, иногда трусливая. Но всегда настоящая.
Отключился и кинулся к доктору. Тот выглядел усталым — глаза покрасневшие, на лбу испарина.
— Как она? — в горле пересохло.
— Тяжело, но стабильно. Давление критическое было, сердце с перебоями работает. Плюс нервное истощение полное. — Врач снял очки, потер переносицу. — У нее стресс сильный был недавно?
— Очень сильный, — кивнул Андрей, чувствуя вину в животе.
— Понятно. В ее возрасте такие удары опасны. Нужен покой абсолютный. Никаких волнений.
— Можно к ней?
— Минут пять. Слабая очень, но в сознании.
Андрей толкнул дверь палаты и замер. Ольга лежала под капельницей, вся опутанная проводами. Лицо цвета мокрой газеты, губы сухие, потрескавшиеся. Но глаза живые — устало, но встретили его взгляд.
— Ну как? — спросил он осторожно, подходя к кровати. Пахло лекарствами и человеческой болью.
— Живая пока, — слабо улыбнулась она, и эта улыбка разбила ему сердце. — Спасибо, что нашел меня.
— Да бросьте, — он сел на край жесткого стула, который скрипнул под весом. — Как себя чувствуете?
— Плохо, — честно призналась Ольга, и голос дрожал. — Не только тело болит. Душа болит. Андрей, а что если она найдет ту женщину и поймет, что я солгала?
— Но вы ведь не солгали? Та женщина действительно у мерла…
Ольга прикрыла глаза.
— Она с таким убеждением говорила, что я сама поверила в ее слова. Но увы… ее биологическая мать м ертва.
— Тогда она поймет, что во всем остальном вы тоже не врали, — ответил Андрей твердо. Взял ее холодную руку в свою — кожа как пергамент, вены синеют сквозь кожу. — И придет просить прощения.
— А если не придет? — в глазах стояли слезы, и от этого глаза казались огромными на осунувшемся лице.
Андрей почувствовал, как что-то переворачивается в груди. Смотрел на эту маленькую, напуганную женщину и вдруг понял — она ведь действительно его семья. Не просто теща, которую надо терпеть. Семья.
— Придет, — сказал он, сжимая ее руку. — Обязательно придет. Потому что Юлька не дура. Злая сейчас, обиженная, но не дура.
Ольга закрыла глаза, по щекам потекли слезы.
— Я так боюсь ее потерять, — прошептала она. —Она ведь у меня одна. Если ее не станет...
— Не говорите так, — голос у него сел от эмоций. — Никуда она не денется. Поорет, поплачет, а потом поймет, какую глупость сделала.
— Откуда такая уверенность?
Андрей задумался. Действительно, откуда? Может, от того, что за семь лет брака он изучил жену как облупленную. Знал, что под внешней жесткостью прячется ранимый человек. А может, просто отчаянно хотел в это верить.
— Потому что она вас любит, — сказал он просто. — Я же вижу, как она с вами разговаривает обычно. Как беспокоится, когда вы болеете. Такая любовь просто так не пропадает.
Ольга открыла глаза, посмотрела на него внимательно.
— Андрей, а ты меня простил? За то, что все эти годы лезла в вашу жизнь?
Он усмехнулся. Еще неделю назад готов был послать тещу куда подальше со всеми ее советами и опеками. А сейчас...
— Знаете что? Оказывается, мне ваша опека была нужна, — признался он. — Просто я этого не понимал. Думал — зануда приехала, покоя не дает. А вы... вы же за нас волновались. За нашу семью.
— Да, — кивнула Ольга, и голос дрожал. — Очень волновалась. Особенно когда видела, что у вас с Юлей не все гладко. Думала — а вдруг разведутся? Тогда Юля совсем одна останется...
— А вы что, не подумали, что лучше дать нам самим разбираться?
— Подумала, — слабо улыбнулась она. — Но не смогла. Материнский инстинкт, наверное. Хочется защитить, помочь, даже если не просят.
В палату заглянула медсестра — полная женщина с усталыми глазами.
— Время вышло, — сказала она не слишком мягко. — Больной нужен покой.
Андрей кивнул, встал. Ольга сжала его руку слабыми пальцами.
— Спасибо, сынок, — прошептала она. — За то, что не бросил меня.
Это слово — "сынок" — ударило прямо в сердце. Никто его так не называл с детства, когда у мерла бабушка. А теща... теща, оказывается, считала его сыном. Все эти годы.
— Выздоравливайте быстрее, — сказал он, чувствуя, как голос садится. — А то Юлька с ума сойдет от переживаний.
Вышел в коридор и прислонился к стене. Ноги дрожали, а в груди все переворачивалось. Надо было ехать домой, разговаривать с женой. Объяснять ей то, что сам только сегодня понял.
***
Дома Юлия сидела на кухне с красными глазами и комком мокрых салфеток в руке. Увидев мужа, вскочила.
— Как она? — голос хриплый от слез.
— Плохо, — честно ответил Андрей, снимая куртку. — Очень плохо. Врачи говорят — еще одно потрясение, и может не выдержать сердце.
Юлия схватилась за стул, чтобы не упасть. Лицо стало белым как мел.
— Я не хотела... Я же не знала, что у нее такое слабое сердце...
— А теперь знаешь, — он сел напротив, взял ее за руки. Они были ледяные и дрожали. — Юлька, посмотри на меня. Что ты собираешься делать дальше?
— Не знаю, — прошептала она. — Я так запуталась... С одной стороны, она меня обманывала. С другой... господи, я же довела ее до больницы!
— Не обманывала. Молчала. Это разные вещи.
— Как это разные? Результат один — я жила в неправде.
Андрей сжал ее руки крепче. В груди все кипело от желания докричаться до нее, заставить понять.
— Юлька, а ты представь себя на ее месте, — сказал он медленно. — Представь — ты взяла чужого ребенка, полюбила его как родного. А потом каждый день думаешь — а что, если он узнает правду и уйдет? Что ты будешь делать?
Она молчала, только слезы капали на стол.
— Скажешь сразу? Рискнешь потерять самое дорогое в жизни? Или будешь тянуть, надеясь, что любовь окажется сильнее крови?
— Но ведь все равно когда-то бы узнала...
— Да, узнала бы. И твоя мать это понимала. Потому и мучилась все эти годы. Видела бы ты, как она плакала, когда рассказывала мне про удочерение. Как каялась, что не смогла сказать правду.
Юлия подняла глаза — красные, опухшие от слез.
— Она каялась?
— Еще как. Говорила — берегла дочку от боли всю жизнь, а причинила самую страшную. — Андрей почувствовал, как сам готов заплакать. — Она себя винит больше, чем ты ее винишь.
Юлия накрыла лицо руками и заплакала — так, что плечи тряслись. Андрей обнял ее, прижал к себе. Она была такая худая, хрупкая — как раненая птичка.
— Что мне теперь делать? — всхлипывала она в его плечо. — Как ей в глаза смотреть после того, что я наговорила?
— Поехать и попросить прощения. Сказать, что любишь ее несмотря ни на что. — Он погладил ее по волосам — они пахли шампунем и слезами. — А детектива этого отзови. Не нужно тебе искать биологическую мать.
— Почему?
— Потому что у тебя уже есть мать. Настоящая. Которая тридцать лет жила только тобой. И которая сейчас лежит в больнице и думает, что ты ее возненавидела.
Юлия отстранилась, посмотрела на него сквозь слезы.
— А если я все-таки найду ту женщину? Если она жива? Посмотрю ей в глаза и спрошу, почему она от меня отказалась…
— Не найдешь. Только время потеряешь. Потому что твоя мама не умеет врать.
Предыдущая глава 2:
Далее глава 4