Утро не задалось с самого. Татьяна провернула кран на кухне, потом в душе. Тишина. Только где-то булькало, перекатывая остатки воды. «Опять прорвало», — устало подумала она, прислоняясь лбом к холодному кафелю. Без мужских рук в этом доме, доставшемся от бабушки, сложно. Кран капал уже третий месяц, половица на крыльце прогнулась, а теперь вот и трубы решили напомнить о себе.
Татьяна вздохнула, вылила в чайник остатки бутилированной воды, чтобы хоть как-то взбодриться, и глянула на телефон. Тот лежал на столе экраном вниз, будто отворачивался от нее. Там было сообщение от матери, которое она перечитывала уже раз пять, каждый раз испытывая смесь глухой обиды и привычной, въевшейся вины.
«Таня, я к тебе бы и не обратилась, но ты же понимаешь, что я для тебя многое сделала. Я же тебе не чужой человек. Я тебя вырастила, не смотря ни на что, а сейчас мне нужна помощь. Знаю, у тебя прибавка, мне Наталья сказала, она же тоже в бухгалтерии. Так вот, я собралась на море, это и для меня хорошо — свежий воздух, тепло, общение. И для тебя — я тебе какое-то время не буду надоедать своими звонками. Так что, дочь...»
Море. Татьяна закрыла глаза, представив бесконечную синеву, которую видела только на картинках и в коротких отпусках, съеденных ремонтами и долгами. Мать собиралась на море. Они не были близки. Даже больше — они были почти чужими людьми, живущими в одном поселке, но на разных концах улицы. Тамара Петровна считала, что вырастить (накормить, одеть, не сдать в детдом) — это уже подвиг, за который дочь должна расплачиваться. За её когда-то пролетевшую молодость с младенцем на руках. Одной, брошенной.
Татьяна набрала номер. Ответили не сразу.
— Что же в итоге ты от меня хочешь? — спросила она, чувствуя, как голос становится жестче, чем ей хотелось бы. — Извини, но я тороплюсь. А тут еще, как назло, воды нет.
— Ты права, на работу опаздывать не нужно. Премии лишат, — голос матери был вкрадчивым, маслянистым, таким она умела быть только когда просила. — Мне нужно, чтобы ты добавила денег на мою поездку к морю. Я тебе напишу, сколько не хватает. Там путевка хорошая, с лечением. Мне же здоровье поправлять надо. А сейчас не опаздывай.
— Хорошо, — коротко бросила Таня и сбросила вызов.
Море… С этим словом у нее связана была не только жажда отдыха, но и давнее, почти забытое желание. Желание сбежать. Сбежать от вечного чувства долга, от удушающей опеки, от обид, которые мать умела наносить: «Ничего из себя не представляешь, куда ты без меня?».
До работы оставалось полчаса. Путь до соседнего райцентра проходил через три деревушки, потом по трассе, а там и до поселка, где находилась больница, рукой подать. Татьяна села в авто, выехала на разбитую грунтовку.
Солнце только начинало подниматься, цепляясь лучами за верхушки берез. Утренний туман еще висел над полями, делая пейзаж зыбким, нереальным. На обочине, она заметила фигуру.
Женщина шла медленно, даже как-то слишком медленно. Каждый шаг давался ей с трудом — она немного сутулилась, прижимала руку к животу и через каждые десять метров останавливалась перевести дыхание. Одета она была в легкое пальто не по погоде и держалась за ветровое стекло одной рукой, будто боялась упасть.
Татьяна притормозила, поравнялась с ней и опустила стекло.
— Вы до поселка? — крикнула она.
Женщина подняла голову. Лицо у нее было бледным, почти прозрачным, но самым запоминающимся были глаза — большие, чуть испуганные. Видно было, что сил идти дальше у нее уже не было.
— Да, до поселка, — голос оказался хриплым, с надрывом. — Мне к врачу...
— Садитесь, подвезу.
Женщина кивнула и с трудом опустилась на переднее сиденье. Таня заметила, как она поморщилась, устраиваясь поудобнее, и как ее пальцы судорожно вцепились в ремень безопасности.
— А что Вы одна? И пешком... — спросила Таня, плавно трогаясь с места.
— Так получилось... — незнакомка отвернулась к окну, давая понять, что объяснений не последует.
— Нам по пути.
Они ехали молча. Таня искоса поглядывала на пассажирку. Что-то в ее лице было знакомым — этот разрез глаз, овал лица, какая-то неуловимая черта, засевшая в глубине памяти. Но понять, где они могли пересекаться, Таня не могла. Женщина выглядела лет на двадцать пять — двадцать семь, но выглядела изможденно, словно долго болела или не спала несколько ночей.
До больницы доехали быстро. Таня помогла незнакомке выйти, подхватив под локоть, и, проводив до приемного покоя, развернулась, чтобы идти. Но тут женщина вдруг схватила ее за руку.
— Спасибо вам, — сказала она горячо. — Вы даже не представляете...
И только когда она поднялась в бухгалтерию больницы, в голове что-то щелкнуло.
«Нет, не может быть», — подумала Таня, чувствуя, как внутри разливается странное, тревожное чувство. Эти глаза. Она видела их раньше. Но где? Мысль ускользала, как вода сквозь пальцы, и, взглянув на часы, Таня сдалась. Опаздывать нельзя было. Премия висела на волоске, а ей предстояло еще отправить матери перевод.
Работа у Татьяны была монотонной, но ответственной — она работала бухгалтером в больнице. Весь день прошел как в тумане. Мысли ее были далеко.
Вечером, вернувшись домой, она первым делом включила воду. Та зашумела, закашлялась и, наконец, потекла ржавой струей, постепенно становясь прозрачной. Таня с облегчением выдохнула. Села за кухонный стол, открыла сообщение от матери. Сумма была внушительной — почти половина ее месячного заработка. «Для здоровья», — мысленно повторила Таня и перевела деньги.
Она убрала телефон, выключила свет и долго смотрела в окно на темную улицу. Тишина давила. И в этой тишине перед глазами снова возникли те самые глаза — испуганные, благодарные, но главное — такие знакомые. И вдруг память подкинула картинку.
Шум, смех, летний вечер. Она идет по центральной аллее парка с подругами. И вдруг голос, знакомый, насмешливый, разрывающий вечернюю прохладу:
— Ты выйдешь за меня замуж?
Татьяна вздрогнула, сидя в кресле. Фраза, сказанная когда-то так громко и так дерзко, повисла в воздухе ее маленькой кухни, как призрак прошлого. Она тогда не сразу поняла, что обращаются именно к ней. Оглянулась — подруги остались позади, хихикая и подталкивая друг друга локтями, а у скамейки стояли парни, и один из них — высокий, светловолосый, с наглой улыбкой до ушей — смотрел прямо на нее.
— Мне повторить вопрос? — переспросил он, делая шаг вперед. Друзья за его спиной засмеялись.
Татьяна тогда замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала его, конечно. Павел. Племянник Натальи, их соседки. Каждое лето он приезжал из города к тетке и каждое лето превращал ее жизнь в невыносимую. Он дергал ее за косу, подговаривал мальчишек спустить шины с ее велосипеда, однажды бросил в окно лягушку. А она все равно тайком смотрела на него из-за занавески, когда он играл в футбол с ребятами.
— Что молчишь, зеленоглазая? — его голос вывел ее из оцепенения. — Учти, отказов не принимаю!
Таня тогда развернулась и быстро пошла прочь, слыша за спиной свист и хохот. Ей было одновременно стыдно, обидно и почему-то тепло на душе.
Она знала, что он дразнит ее на спор, чтобы показать друзьям, как легко любая девчонка ведется на его напор. И все же каждое утро после того случая она находила под окном цветы. Полевые ромашки, ветки сирени, а однажды — даже три розы, явно купленные в городе.
Мать заметила это быстро.
— Смотри, Таня, в подоле не принеси! — гремела Тамара Петровна с порога. — Я тебе тогда устрою!
— Мам, ты чего… — оправдывалась Таня, пряча глаза.
— Знаю я, кто тебе цветы таскает, это Натальи племянник, Павел. Вы еще в детстве вместе по деревне бегали. Хороший парень, городской, родители обеспеченные. Смотри не зевай, такая партия не каждый день выпадает.
Татьяна помнила, как эти слова матери больно резанули. Не «дочка, смотри, чтобы тебя не обидели», а «партия». Как товар на рынке.
А Павел продолжал свои ухаживания. Он то появлялся у ее дома, то исчезал на неделю. Однажды, возвращаясь из магазина, она увидела его с другой — высокой, яркой брюнеткой из соседней деревни. Они стояли у забора, и девушка звонко смеялась, откидывая волосы. Таня узнала ее. Надя. Девушка с характером, которая всегда брала свое, не умела уступать и считалась первой красавицей на весь район.
Через месяц подруга Марина сообщила ей новость, от которой земля ушла из-под ног:
— Тань, слышала? Пашка твой женится. На Надьке из Сосновки. Говорят, она уже и кольцо приняла.
Таня не плакала при подруге. Она дождалась ночи, уткнулась лицом в подушку и выплакала все, что накопилось. Обиду на мать, которая никогда ее не жалела, обиду на Павла, который играл с ней, как кошка с мышью, и обиду на саму себя — за то, что была такой незаметной, тихой, не умеющей бороться.
Свадьбу играли шумно, на всю округу. Татьяна не пошла. Она сидела дома, перебирая в руках засохшие ромашки, которые когда-то нашла под окном. А потом молодые уехали в город. И Павел больше не появлялся в деревне. Жизнь превратилась в череду серых дней, перемежающихся звонками матери с требованиями денег.
И вот теперь эта встреча… Таня вдруг поняла, почему ей показались знакомыми глаза той женщины на трассе. Это были глаза Нади. Но совсем другие — не наглые, самоуверенные, а испуганные. И полные какой-то странной, молчаливой мольбы.
На следующий день на работе Таня была рассеяна. Перепутала накладные, не успела вовремя сдать отчет.
— Таня, можно тебя на минуточку? — в дверь бухгалтерии заглянула подруга. — На пару слов.
Татьяна кивнула и вышла в коридор, где Марина уже ждала, нервно теребя брелок с ключами.
— Тут такое дело... — начала она, понижая голос. — Там тебя... Она тебя спрашивает. Надя. Пойдешь?
Таня зажмурилась. Прошлое словно накрыло ее с головой тяжелой, ледяной волной. Так вот почему та женщина смотрела на нее с такой странной смесью страха и надежды. Она ее тоже узнала.
— Зачем? — выдохнула Таня, хотя сердце уже знало ответ.
— Девчушка у неё... Теперь есть, — Марина отвела взгляд. — Ей и рожать-то нельзя было, с её-то здоровьем. Врачи запретили, а она... Она упрямая.
— Так это она... — Таня вспомнила, как Надя прижимала руку к животу, как ей тяжело было идти. — Я и не поняла, а она молчала.
— Она сейчас в родильном отделении лежит. Слабая она очень. Плохо ей, Тань. Совсем плохо. Говорят, сердце. Её в город обещали перевезти, но... — Марина замолчала, не договорив.
Татьяна стояла, чувствуя, как в груди разгорается странное, непривычное чувство. Не злость, не ревность. Жалость. Острая, щемящая жалость к этой женщине, которая когда-то отняла у нее надежду, а теперь сама стояла на краю пропасти.
— Сходи, а... — тихо попросила Марина. — Слабая она. И сама просила.
Татьяна кивнула и пошла за подругой. Длинный, выкрашенный бледно-зеленой краской коридор больницы тянулся бесконечно. Пахло хлоркой, лекарствами и чем-то еще — горьким, тревожным. Каждый шаг давался с трудом. Сердце колотилось где-то в горле. Марина остановилась у двери палаты, молча кивнула и быстро ушла, оставив Таню одну перед выбором.
Она толкнула дверь. В палате было четыре койки, но только одна была занята — у окна. Надя лежала на высокой подушке, бледная, осунувшаяся, с синими кругами под глазами. Увидев Таню, она слабо улыбнулась и сделала жест рукой, приглашая подойти.
— Я тебя сразу узнала, — сказала Таня, садясь на стул у кровати. Голос не слушался, дрожал. — А ты...?
— Не сразу, — голос Нади был тихим, шелестящим. — Я сначала не поняла, а потом, когда ты в в больницу зашла, я поняла…
Они молчали несколько секунд. Надя отвела взгляд к окну, где серое небо сливалось с крышами домов.
— Ты прости меня, — сказала она вдруг. Просто, без пафоса, будто речь шла о мелочи. — Сейчас прошу. Раньше бы не попросила. А теперь... — она перевела дыхание, и Татьяна заметила, как побелели ее пальцы, вцепившиеся в одеяло. — Он мне нужен был. Павел. Знала, что он тебе цветы носит. Знала, что он на тебя смотрит. А я не привыкла уступать. Всегда своё брала. Думала, полюбит. А вот как вышло. Женился. А тебя не забыл. Я чувствовала это.
Таня сидела, не в силах произнести ни слова. Каждое слово Нади отзывалось в ней болью, но не той, старой, а новой — очищающей.
— Мне врачи не разрешали рожать, — продолжила Надя. — Сердце слабое. А я упрямая. Хотела ребенком его удержать. Удержала, да ненадолго.
Она замолчала, и в тишине палаты стало слышно, как за окном шумит ветер, раскачивая голые ветки тополя.
— Я как тебя увидела тогда, на дороге, — Надя повернула голову и посмотрела Тане прямо в глаза. — Поняла, что не могу вот так. Не могу уйти, не попросив прощения. Глупо, да? Простишь?
Таня смотрела на эту женщину — когда-то красивую, яркую, властную — а теперь лежащую здесь, хрупкую, почти прозрачную, и чувствовала, как уходит последний камень с души.
— Прощу, — сказала она, и голос ее прозвучал твердо. — Прощу, Надя.
— Вот и хорошо, — Надя закрыла глаза, и по ее щеке скатилась слеза. — Легче теперь. Спасибо тебе.
Таня вышла в коридор. Ноги не слушались. Она прислонилась к стене, пытаясь справиться с подступившими рыданиями. Ей было жаль эту женщину. И она вдруг отчетливо поняла, что ненависти нет. Исчезла, растворилась, будто ее и не было.
— Хочешь посмотреть? — раздался рядом голос Марины, которая, оказывается, все это время ждала в коридоре.
— Что? — не сразу поняла Таня.
— Девочку хочешь посмотреть? Надину. Она хорошенькая, — Марина взяла подругу за руку. — Пойдем, покажу.
— Не знаю... — растерянно пробормотала Таня, но ноги уже сами понесли ее за подругой. — А что с Надеждой?
— Её в город перевезут. В областной центр. Там кардиология хорошая. А девочка пока здесь побудет, в отделении для новорожденных. Слабенькая, маленькая, врачи говорят, пару недель под наблюдением надо.
Марина подвела Таню к большому стеклянному окну, за которым в тусклом свете ночников стояли маленькие люльки, аппаратура, тихое пиканье мониторов. Таня прижалась лбом к прохладному стеклу.
— Вон она, темненькая, — Марина показала пальцем. — А глазки голубые-голубые. На Пашу очень похожа, красавицей будет.
Таня смотрела на крошечное существо, которое спало, поджав кулачки к лицу. Несмотря на всю свою миниатюрность, в ней чувствовалась какая-то удивительная сила, цепкость. Малышка дышала ровно, и монитор рядом с ней отбивал спокойный, уверенный ритм.
— Крепись, малышка, — прошептала Таня, не замечая, как по щекам текут слезы.
Она стала приходить к стеклянной стене каждый день после работы. Сначала украдкой, боясь, что кто-то заметит. Потом перестала прятаться. Таня подходила к окну, смотрела на девочку и мысленно желала ей здоровья. Она узнала, что малышку назвали Настей. Насте исполнилось уже две недели, она начала прибавлять в весе, и врачи говорили, что скоро ее можно будет выписывать.
Про Надю новости были хуже. Ее перевезли в областную больницу, прогноз был не утешительным.
Прошло три недели. В один из вечеров, подходя к заветному стеклу, Таня увидела, что ее место занято. Спиной к ней стоял мужчина и смотрел на малышку. Таня узнала его сразу — по широким плечам, по тому, как он держал голову, чуть наклонив ее набок.
Она хотела развернуться и уйти, но ноги не слушались. Словно кто-то держал ее на месте.
— Она хорошенькая, правда, Зеленоглазая? — раздался тихий, чуть хрипловатый голос.
Павел не оборачивался, но Таня поняла — он знал, что она стоит за спиной. Знал с самого начала.
— Правда, — ответила она, делая шаг вперед. — Ты не думай, она хоть и крошечная, но сильная. Все хорошо будет. Она справится.
Она помолчала, собираясь с духом.
— А как Надя? — спросила тихо.
Павел вздрогнул. Медленно повернулся.
Павел хотел что-то сказать, но в этот момент из палаты вышла медсестра и объявила, что время посещений закончено. Он еще раз посмотрел на стекло, за которым спала его дочь, потом перевел взгляд на Таню. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду, но тут же погасло.
— Спасибо, — сказал он коротко и вышел вон.
Таня осталась одна. Она подошла к стеклу, прижалась к нему лбом. Настя спала, раскинув крошечные ручки. С каждым днем она становилась все крепче, и врачи уже говорили, что через неделю можно выписывать.
«Ну вот, малышка, — подумала Таня. — Ты справляешься».
Через неделю Настю выписали. Таня специально пришла в больницу в этот день, хотя понимала, что это может выглядеть странно. Она хотела хотя бы издали посмотреть, как Павел заберет дочку. Но судьба распорядилась иначе.
Она столкнулась с ним прямо у дверей больницы. Павел вышел с детской переноской в руках, в которой мирно посапывала Настя, закутанная в белое одеяльце с розовыми мишками. Он остановился, посмотрел на Таню. Взгляд его был тяжелым, потерянным.
— Таня... — начал он, но она перебила.
— Поздравляю, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она замечательная. Береги ее.
— Подожди, — Павел сделал шаг вперед. — Можно я... можно я тебе позвоню?
Таня посмотрела на него долгим взглядом. Столько лет она ждала этих слов, столько ночей представляла этот разговор. А теперь, когда он случился, в душе была только усталость и какая-то странная пустота.
— Зачем? — спросила она.
Павел растерялся. Такого ответа он явно не ожидал. Настя заворочалась в переноске, и он автоматически начал ее укачивать, делая плавные, неловкие движения.
— Я многое понял за это время, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Я... я глупым был. Я…
Таня промолчала. Она развернулась и пошла к своей машине, чувствуя на спине его взгляд. Села за руль, завела двигатель. Руки дрожали. «Правильно, — сказала она себе. — Так правильно». Но сердце ныло, предчувствуя, что эта история далека от завершения.
Только позже она узнала от Марины, что Павел остался один с малышкой. Его родители помогали, чем могли, он разрывался между домом и работой.
- Не думаешь, что вы могли бы быть вместе?
Татьяна выслушала подругу, так ничего и не ответив.
Но однажды в пятницу, перед самым концом рабочего дня, в дверь бухгалтерии постучали. Таня подняла голову и увидела начальника отдела кадров.
— Татьяна, у нас для вас командировка в город, — сказал он, протягивая путевку. — Повышение квалификации. Две недели. Оплачивается полностью, плюс суточные. Согласны?
Таня взяла бумаги, пробежала глазами. Город, где жил Павел. Сердце забилось быстрее, но она заставила себя успокоиться. «Это просто работа, — сказала она себе. — Город большой, случайные встречи маловероятны».
— Согласна, — кивнула она.
Через три дня она уже заселялась в гостиницу в центре города. Курсы были интенсивными — с утра до вечера лекции, семинары, практические занятия. Таня окунулась в учебу с головой, радуясь, что наконец-то есть возможность отвлечься от рутины. Вечерами она гуляла по незнакомому городу, заходила в кафе, ходила в кино. Она чувствовала себя почти свободной.
В субботу, в выходной день, она решила сходить в торговый центр — нужно было купить новые вещи, а в поселке выбор был скудный. Она бродила по магазинам, рассматривая витрины, когда случайно через нарядное стекло не увидела знакомую фигуру. Павел. С коляской. Рассматривал детские вещи.
Он словно почувствовал чей-то взгляд. Повернулся. Голубые глаза встретились с зелеными. Павел уверенно развернул коляску и подошёл к Татьяне.
- Ну здравствуй, Зеленоглазая… Я так много хотел тебе сказать, все объяснить…
Словно и не было обид, его когда-то поспешной свадьбы и её слез в подушку. Судьба вновь свела их вместе. Чтобы больше не расставались…
Авторский рассказ L.M