Камни стояли в привычном кругу. Уже четыре тысячи лет, если быть точным, — а быть точным с камнями сложно, потому что их представление о времени несколько отличается от человеческого¹.
Утро было промозглое, туманное, типично британское. То есть такое, какое бывает в Британии примерно триста дней в году, и каждый раз это воспринимается как личное оскорбление.
Молчание нарушил центральный трилитон по имени Барни — самый массивный, с налётом вековой усталости на каждой тонне своих двадцати пяти.
— Коллеги, — проскрипел он². — Пункт первый повестки: туристы.
Слабый, едва слышный гул пронёсся по кругу. Камни поёжились — если камень весом в двадцать пять тонн может поёжиться, а он, как выяснилось за четыре тысячелетия, вполне может, просто делает это очень медленно и с большим достоинством.
— Вчера, — продолжил Барни, — ко мне прислонились семеро. Из разных часовых поясов. Один, кажется, пытался проверить мою акустику. Он кричал что-то про «энергию». Я чуть не чихнул от щекотки.
Небольшой голубоватый камень-сателлит, которого все звали Стив, нервно кашлянул:
— У меня ситуация хуже. Меня трогали. Всего. По пятьсот раз в день. На удачу, говорят. — Он сделал паузу, дождался, пока пауза наберёт нужный вес. — Моя удача закончилась примерно в 1500 году до нашей эры. Я отсчитываю.
— А мне на голову села птица, — тихо пробурчал приземистый камень в дальнем ряду. — Уже неделю. Чувствую себя садовым гномом.
— Это ворона Маргарет, — сказал Барни тоном человека, давно смирившегося. — Она считает вас перспективной недвижимостью.
Наступила пауза. Туман лениво полз по траве с видом существа, которому совершенно некуда спешить и которое этим весьма довольно.
— Пункт второй. — Барни попытался придать голосу официальности, что при наличии расщелины с мокрым лишайником выходило со скрипом. — Наши функциональные обязанности. Мы — грандиозный астрономический комплекс³. Это наша ключевая компетенция. Летнее солнцестояние через две недели. Всем необходимо сохранять профессиональный вид. Особенно вам, — Барни посмотрел на поваленный камень у входа. — Арчи, вы всё ещё часть ансамбля. Лежите с достоинством.
— Я пытаюсь, — пробормотал Арчи. — Но на мне постоянно сидят. Вчера — семья из Мюнхена и бутерброд с яйцом.
— Пункт третий. Мифология. — Барни тяжело вздохнул, и с него посыпалась мелкая пыль, каждая крупинка которой была старше большинства существующих государств. — Нас продолжают приписывать друидам. Которые моложе нас на две тысячи лет. Это всё равно что приписывать изобретение колеса Наполеону на том основании, что он тоже был коротышкой и любил побеждать.
— Меня называют «камнем-целителем», — сказал Стив с раздражением хорошо выдержанным, как односолодовый виски. — Ко мне прикладываются поясницами. Я диабаз! Моя цель — стоять ровно и следить за солнцем! Я не терапевт!
— А меня обнимают, — тихо сказал самый маленький камень у северной опушки. — Обнимают и плачут. Не спрашивая разрешения.
Все немного помолчали. Некоторые вещи были слишком человеческими, чтобы их комментировать.
Совещание шло своим чередом. Обсудили граффити⁴. Обсудили археологов («ковыряются, но хотя бы почтительно — редкое сочетание»). Обсудили главную головную боль тысячелетия.
— Если ещё один ребёнок спросит, где посадочная площадка, — сказал Барни, — я официально объявлю забастовку. Молчанием. На сто лет.
— Вы и так молчите, — заметил Стив.
— Да. Но это будет принципиальное молчание. Разница огромная.
Предрассветный ветерок донёс первые звуки подъезжающих автобусов. Совещание было свёрнуто. Протокол традиционно не вёлся — не потому что некому, а потому что камни давно поняли: письменная фиксация событий — главная причина, по которой потомки делают неверные выводы.
Туристка из Огайо, выйдя из автобуса, ахнула:
— Смотри, Джерри! Какая мощь! Какая тайна! Кажется, они о чём-то говорят…
Джерри, поправляя кепку, буркнул:
— Да просто булыжники... И ветрище...
Барни поймал это краем своей древней слуховой трещины и мысленно поставил галочку в пункте «ежедневное оскорбление». Четыре тысячи лет — и ни разу не привыкнуть.
Солнце начало подниматься над горизонтом — медленно, как и всё настоящее, — и легло точно туда, куда было рассчитано. Как всегда. День за днём. Тысячелетие за тысячелетием.
Быть вечной загадкой — это не только почётно. Это ещё и адски утомительно. Особенно когда за всей этой мощью, тайной и энергетикой стоит одна простая, почти нежная причина, о которой никто не думает: кто-то очень давно хотел просто знать, когда наступит утро.
И они до сих пор об этом знают. Каждый раз.
----------
¹ Человек думает о четырёх тысячах лет как об очень долгом времени. Камень думает о четырёх тысячах лет примерно как о первой чашке кофе. Если бы камни пили кофе. И если бы у них были чашки. Что, в общем-то, многое объяснило бы в истории неолита.
² Скрипел он не от старости, а от того, что в расщелину попал мокрый лишайник. Это важное уточнение. Барни был щепетилен в вопросах репутации.
³ «Грандиозный астрономический комплекс» — официальная формулировка, которую Барни отстоял на совещании ещё в 2800 году до н.э. Альтернативные варианты — «большой круг камней» и «штука непонятная, но внушительная» — были отклонены большинством голосов.
⁴ XX век был признан эпохой наихудшего вандализма не столько из-за масштаба ущерба, сколько из-за орфографии.
----------
- Навеяно моим любимым писателем Терри Прачеттом 🙂