– Я Мише как вторая мама, – сказала она.
Вот так. Громко, с улыбкой, при семи гостях, при торте со свечками. Миша в этот момент тянулся за машинкой из подарочного пакета и, кажется, не слышал. Или слышал и не придал значения – он привык к таким словам. За три года привыкнешь.
Три года.
Мы договаривались на три месяца. Февраль две тысячи двадцать третьего, Андрей пришёл с работы и сказал спокойно, как что-то само собой разумеющееся: «Ир, мама одна, давление прыгает, хочет побыть с Мишей. До лета приедет, ладно?». До лета – это апрель, май, июнь. Три месяца. Я согласилась. Семья же. Пожилой человек, один в квартире, после операции на колене. Как отказать.
Лето прошло.
Вера осталась на осень: «Ещё чуть-чуть, пока Миша привыкнет к садику». Осень прошла – осталась до Нового года. После Нового года: «Куда я сейчас, зима». Весной: «Вот разберётесь с ремонтом, тогда». Потом снова лето. Потом ещё один декабрь. Потом – вот уже и февраль, Мише пять лет, а она всё здесь.
Тысяча девяносто пять дней. Если считать точно.
Первые недели она ещё спрашивала. «Ничего, если переставлю кастрюли?», «Можно я куплю другой порошок?». Это было даже приятно – человек старается, чувствует себя гостем. Потом спрашивать перестала. Не резко, не в один день – постепенно. Сначала перестала спрашивать про кастрюли. Потом – про меню. Потом – про распорядок Миши.
Шесть утра. Каждый будний день.
Она поднимала его в шесть. Я работала на скорой педиатром, сутки через двое. Возвращалась домой в половине девятого утра с опухшими глазами, и одно желание было – лечь. А Миша уже умыт, одет, сидит за столом с гречкой. Гречку он не любил. «Ба говорит, полезно», – объяснял мне. Ба говорит.
Я однажды посчитала. За три года – около семисот пятидесяти утр. Семьсот пятьдесят раз Миша просыпался под её голос, а не под мой.
Когда ему было больно – он бежал к ней.
Это я поняла не сразу. Просто однажды Миша упал во дворе, ободрал коленку, пришёл домой с рёвом. Я стояла в коридоре, прямо у входа. Он пробежал мимо меня – на кухню, где была Вера. «Ба-а!». Без злого умысла. Просто привык. Привык, что она там, а меня нет.
Я стояла в коридоре и смотрела ему в спину.
Знаете, что самое странное? Я не заплакала. Просто запомнила. Маленький мальчик, красная курточка, бежит мимо матери к бабушке. Запомнила – и понесла.
Таких моментов накопилось много. Миша ждал «бину» к ужину – это он так говорил, «бина», бабушкина запеканка. Когда я предлагала блины – он морщился: «Не такие». Не злой, не специально – просто привык к её вкусам. Однажды слепили вместе пельмени, Миша старался, прилипал тестом к столу, смеялся. Я радовалась. Вечером пришла Вера, попробовала один и сказала: «Ничего, в следующий раз лучше получится». Мише – пяти ещё не было. Он кивнул и пошёл играть.
Семь раз я говорила Андрею, что так нельзя продолжать.
Семь. Я помню каждый разговор. Первый – в сентябре двадцать третьего, когда окончательно поняла: «до лета» – это навсегда. Последний – в январе этого года, за месяц до дня рождения. Всегда одно и то же: «Андрей, нам нужно поговорить о твоей маме». Он кивал. Тёр переносицу – он всегда так делает, когда не хочет отвечать. Говорил: «Поговорю с ней». И шёл на кухню. А там стоял борщ. Или котлеты. Или пирог. И он ел, и разговора не было.
Я перестала готовить. Сначала казалось – просто удобно, незачем дублировать. Потом поняла: меня вытеснили с кухни. Не намеренно, без злобы – просто физически. Её кастрюли, её специи, её расписание. Однажды зашла сварить себе кофе – Вера стояла у плиты. «Ой, я сейчас закончу». Я ждала двадцать минут. Плюнула и ушла.
На кухне я чувствовала себя гостьей. В собственной квартире.
Мне иногда казалось, что я живу в доме у Веры, а не она у нас. Что это она хозяйка, а я – приходящая. Отработала дежурную смену, вернулась, поела то, что она приготовила, и снова ушла на работу. Мой голос в расписании Миши стоял где-то после её голоса. Мои вкусы на кухне – после её вкусов. Мои семь разговоров – после её ста пятидесяти пирогов с яблоками.
Про квартиру я узнала в декабре.
Зашла в прихожую за курткой – быстро, у меня была смена. Вера стояла у окна, спиной ко мне, говорила по телефону. «Коля, ты теперь там хозяин, всё по-твоему. Я здесь хорошо устроилась. Андрей же родную мать не выгонит, правда?». Я взяла куртку. Вышла. Весь день принимала вызовы.
Она переписала квартиру на Колю. Младшего. Который жил в Самаре и звонил на Новый год. Переписала – и приехала к нам. С расчётом на то, что Андрей не решится сказать «уходи» родной матери.
Три дня я думала, говорить ли. Потом сказала.
Андрей побледнел. Долго молчал. Потом: «Я не знал». Ещё пауза: «Ну и что теперь делать». Не вопрос – просто констатация. Я смотрела на него и думала: а изменилось бы что-то, если бы знал с самого начала?
Нет. Он бы всё равно не сказал ей «нет».
День рождения Миши. Пятое февраля.
Я заказывала торт за неделю. Выбирала дизайн, обсуждала цвета, просила написать «Мише – 5». Купила гирлянду с машинками, надула шарики, пока Вера со вздохом убирала кухню после обеда. Семь гостей – подруги с детьми, двое соседей. Миша в красной футболке, счастливый, не знает, что ему делать от нетерпения. Этот вечер должен был быть нашим. Мишиным и моим.
Вера испекла пирог с яблоками. Поставила рядом с моим тортом. Два торта на одном столе.
Она села во главе стола. Я не заметила, как это вышло – просто вдруг она уже там, разливает гостям компот, рассказывает историю про Мишу. Историю, которую я не знала. Потому что это случилось в понедельник, когда я была на смене.
Гости смеялись. Вера была в своей стихии.
– Я Мише как вторая мама, – сказала она.
Гостья рядом засмеялась: «Какая заботливая бабуля». Вера расцвела.
Что-то переключилось. Тихо, без нарастания – в один момент.
Я положила нож на стол. Очень аккуратно. Руки не дрожали – стали, наоборот, очень спокойными, что меня самой удивило. Я подняла голову.
– Вера, выйди, пожалуйста, из комнаты.
Тишина упала мгновенно. Миша перестал жевать. Гости посмотрели на меня.
– Что? – она смотрела непонимающе.
– Выйди из комнаты. Пожалуйста.
Она встала медленно. Одёрнула свой цветастый халат. «Ты меня выгоняешь, Ира? При людях? В день рождения внука?». Голос у неё дрогнул – я уже знала этот голос наизусть.
– Да, – сказала я.
Она вышла. Андрей поднялся следом. Не посмотрел на меня. Просто встал и пошёл за ней.
Я задула свечи сама. За Мишу. Загадала желание за него – не знаю, так можно или нет, но он сидел и смотрел на меня серьёзными глазами пятилетнего человека, который слишком много понимает. Гости посидели ещё час и разошлись. Вера из комнаты не вышла. Андрей ночевал там же.
– Мам, – спросил Миша перед сном, – а баба обиделась?
– Да.
– А почему ты её попросила уйти?
– Потому что мне нужно было.
– А.
Помолчал. Потом сказал «ладно» – и закрыл глаза.
Через три недели я подала заявление.
Наверное, надо было иначе. Не при гостях, не при Мише, найти другое время и место. Но я почти три года выбирала момент и не выбрала. Ждала разговора – и не дождалась. Семь раз говорила Андрею – и слышала про борщ. Может, других моментов уже и не было.
Перегнула я или нет – честно не знаю. Но молчать дальше не могла.
Как вы думаете, поступила ли Ирина правильно? А теперь представьте, что это же событие рассказывает Нина... Уже сегодня опубликую её историю. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
Вторая версия