Есть воспоминания, что живут где‑то на чердаке. Не в памяти, а рядом с ней, в щели между былью и небылью. Там всё ещё длится разговор, который мы так и не начали. Там хранится то, чего, если рассудить здраво, и не было вовсе.
И вот ловишь себя на шёпоте:
А помнишь?..
В ответ тишина. Густая, плотная. Только ветер шуршит листвой за окном да половица скрипнет, будто напоминая: никого нет. И не будет.
А помнишь ли ты, как мы сгорели?
Не в переносном смысле настоящим пламенем. Тем вечером воздух пах дымом и жасмином, а старые качели на краю парка скрипели так жалобно, словно просили пощады. Твой поцелуй, на этих досках вдруг я натёр себе кожу, дыхание сбилось, пальцы впились в спину следы потом долго не сходили. Мы забыли о стыде, о приличиях, о времени. Оно ушло в тень, оставив нас в жаре, запахе волос и шёпоте:
Ещё…
А помнишь, как мы танцевали на той свадьбе?
Оркестр фальшивил, гости морщились, кто‑то смеялся вполголоса. Но для нас музыка исчезла в ту секунду, когда ты положила руку мне на плечо. Остались только стук сердец глухой, ровный, заполнивший всё. Твоя рука в моей, твой смех, когда я наступил на подол, и кружение, пока стены не поплыли, а лица гостей не слились в одно пятно.
А потом первая ночь. Каждое прикосновение как волшебство. Мы боялись дышать, чтобы не спугнуть чудо. А потом годы. Десятки лет, казавшихся вечностью. Мы были единым существом, разорванным надвое лишь для виду.
Теперь это звучит как чужая повесть.
Мы проходим мимо друг друга, по Невскому проспекту жизни два незнакомца. Взгляды скользят, не встречаясь, будто натыкаясь на невидимую преграду. Голоса звучат в разных тональностях, сердца бьются вразнобой. Боль выжгла дотла то волшебство. Превратила былое в призраков таких, что больно узнавать, да и не нужно.
Фрагменты той жизни схоронились в глубинах памяти, как старые письма в пыльном ящике стола. Перевязаны ржавой ниткой, пахнут сыростью и увядшими розами. Могли бы мы их достать, перечитать, всплакнуть над ветхими листами? Могли бы. Да только зачем?
Даже если глаза встретятся в зеркале вестибюля театра или в луже после дождя мы друг друга не признаем. В отражении кто‑то чужой, с потухшим взглядом. Скользнёт и уйдёт.
А помнишь ли?.. скребётся тоскливый вопрос.
Нет, отвечает реальность.
Не помню и помнить не велено.
Потому что этого не стало. Потому что, как ни крути, и не было никогда.
Иногда по ночам, когда город затихает и только ветер гоняет бумажки по пустырям, я ловлю мысль: да было ли всё это? Может, сон? Затянувшийся, душный сон в пустой квартире? Может, я выдумал это от скуки?
Сейчас мы даже не знакомы.
В этом самая жестокая правда. И в этом своё освобождение. Холодное, как утро после белой горячки.
Мы больше не связаны ни прошлым, ни обещаниями, ни даже общими снами. Два отдельных человека. Идём своими путями: один к Луне, другая к Солнцу.
Возможно, это и есть конец. Настоящий. После которого не будет глупого «а помнишь?».
После которого останется только тишина. Пустота. И шинель, которую так и не с кем стало носить.
А впрочем…
Вчера, проходя мимо того парка, где скрипели качели, мне показалось пахнуло жасмином и дымом. Я обернулся. Никого. Только ветер кружил листву, да на скамейке сидела старуха в чёрном и смотрела в пустоту.
Или это не старуха была? Или не ветер?
По ночам, когда луна заливает комнату еле прозрачным светом, чудится: в углу висит та самая пальто. Не пустая будто кем‑то наполненная. Стоит протянуть руку…
Но рука не протягивается.
Страшно.
А вдруг там и вправду кто‑то есть? Вдруг мы там всё ещё существуем? Вдруг тот, другой я, и та, другая ты, до сих пор танцуют, и качели скрипят, и листья касаясь подол твоего платья, и шёпот не смолкает?
А помнишь ли ты?..
Нет. Лучше не надо. Забудь.
Или помни. Только тихо. Чтобы никто не слышал.
Автор: Максим Гайдамакин
Психолог, Гайдамакин
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru