Надежда Викторовна узнала в среду, в половине третьего дня.
Она сидела на работе, смотрела в чертежи — обычный день, обычная среда. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Когда он завибрировал, она перевернула его не глядя.
Незнакомый номер.
— Надежда Викторовна? Это Светлана Юрьевна, куратор пятого курса лечебного факультета. По поводу документов вашего сына, Алексея Соколова. Нам нужно уточнить адрес для отправки — он оформил академический отпуск ещё в сентябре, и мы до сих пор не можем дозвониться...
Надежда Викторовна услышала каждое слово. Но долго не могла сложить их в смысл.
— Академический отпуск, — повторила она.
— Да, с сентября. Уже восемь месяцев. Алексей не появляется, на звонки не отвечает, а документы...
— Я поняла, — сказала Надежда Викторовна. — Я перезвоню вам.
Положила трубку. Посмотрела на свои чертежи. Работать уже не могла.
Восемь месяцев.
Она взяла телефон и набрала Алёшу.
Он взял после второго гудка.
— Мам, привет.
— Алёша. — Голос у неё был спокойный. Это удивило её саму. — Мне только что позвонили из меда.
Тишина на той стороне. Две секунды, три.
— Мам...
— Приедь сегодня.
---
Когда ему было двенадцать лет, он попросил гитару.
Надежда Викторовна помнила этот разговор отчётливо — они ехали в машине, летом, окна открыты. Алёша сидел сзади и говорил в пространство, как будто не ей, а просто вслух:
— Я хочу научиться играть на гитаре.
— Зачем? — спросила она.
— Просто хочу.
Виктор купил гитару — подержанную, у соседа, за копейки. Поставили в угол комнаты. Думали: поиграет и бросит. Мальчики всегда что-то хотят — то футбол, то барабаны, то велосипед. Через месяц забывают.
Алёша не забыл.
Он занимался сам — по видеоурокам в интернете, часами. Надежда Викторовна иногда слышала из его комнаты одни и те же аккорды по кругу — снова и снова, до тех пор пока не выходило чисто. Это её немного раздражало и немного удивляло. Он всегда был таким — если брался за что-то, не отпускал.
Через год он уже играл по-настоящему. Через два — писал что-то своё.
Надежда Викторовна не вникала. Гитара — это хобби, это хорошо, пусть занимается. Главное — учёба. Главное — поступить в хороший вуз.
---
В десятом классе он впервые сказал про музыкальное училище.
— Я хочу поступить на эстрадное отделение, — сказал он за ужином, спокойно, как будто говорил о погоде. — Я узнавал, там хорошая программа, можно потом в консерваторию.
Надежда Викторовна отложила вилку.
— Алёша.
— Мам, я серьёзно. Я хочу этим заниматься.
— Кем ты будешь? — спросил Виктор. — Музыкантом? Это профессия?
— Папа, это очень даже профессия.
— На хлеб заработаешь?
Алёша молчал.
— Вот именно, — сказал Виктор.
---
Надежда Викторовна говорила долго в тот вечер. Про то что они с отцом всю жизнь работали, строили, вкладывали — чтобы у него было лучше. Про то что инженер — это стабильность, уважение, реальная специальность. Про то что музыкой занимаются единицы, а живут на это ещё меньше. Про то что он умный мальчик, у него математика на «отлично», ему открыты любые двери.
Алёша слушал. Смотрел в тарелку.
— Есть компромисс, — сказала она . — Не хочешь в технический, иди в мед. Врач — это тоже работа с людьми, это важно, это стабильно. Гитару никто не забирает. Будешь играть в свободное время.
Алёша поднял голову. Посмотрел на неё.
— В свободное время, — повторил он.
— Ну а что? Многие так живут. Работа и увлечение — это же нормально.
Он ничего не ответил в тот вечер. А через месяц сказал: ладно, подам документы в мед.
Надежда Викторовна выдохнула. Виктор пожал ему руку.
Он поступил. Они были счастливы.
---
Пять лет она почти не думала о той истории с музыкальным. Алёша учился, сдавал сессии, иногда с натяжкой, но сдавал. На каникулах приезжал, они ели за большим столом, разговаривали. Он был немногословным. Всегда таким был, но это её не беспокоило. Сдержанный мальчик. В отца.
Гитара переехала вместе с ним в общежитие. Она спросила однажды: играешь ещё? Он сказал: иногда. Она кивнула — хорошо, пусть так отдыхает.
Она не знала что «иногда» означало три-четыре раза в неделю. Что он записался в студенческую группу уже на первом курсе. Что к третьему курсу у него были свои песни — штук двадцать, тщательно записанные в потрёпанную тетрадь. Что на четвёртом курсе его пригласили выступить в небольшом клубе за рекой — зал человек на пятьдесят, студенческая публика, два часа с гитарой на маленькой сцене.
Она ничего этого не знала.
Узнала только то, что он ей говорил: учусь, всё нормально, не переживай.
И верила.
---
Он приехал в семь вечера.
Надежда Викторовна уже успела позвонить Виктору — тот пришёл домой раньше обычного, сидел в кресле с газетой, но газету не читал.
Алёша вошёл, разулся в прихожей, повесил куртку. Прошёл на кухню. Сел.
Надежда Викторовна поставила перед ним чай — руки делали привычное, пока голова соображала. Виктор вошёл следом, встал у холодильника, скрестил руки.
— Восемь месяцев. — сказала Надежда Викторовна. — Ты восемь месяцев нам говорил, учусь, всё хорошо. Восемь месяцев.
— Мам, я хотел сам сказать. Просто не знал как.
— Как? Ртом! — Голос у неё всё-таки сорвался, хотя она не хотела. — Алёша, ты пятый курс! Ты почти врач! Год остался — один год!
— Я знаю сколько осталось.
— Тогда объясни мне — зачем?! Как ты мог, Лёша?! Ради чего ты это сделал?!
Алёша смотрел на чашку перед собой.
— Потому что я не могу быть врачом, — сказал он тихо. — Я пять лет пытался себя убедить. Не получается.
— Ты пробовал?! — Надежда Викторовна всплеснула руками. — Ты не пробовал! Ты бросил на пороге!
— Надя, — сказал Виктор.
Она замолчала. Виктор сел за стол напротив сына. Говорил без крика — это всегда было страшнее крика.
— Алексей. Ты понимаешь что ты сделал? Не с нами — с собой. Пять лет учёбы. Наши деньги. Твоё время. И ради чего — ради того чтобы играть на гитаре в каком-то клубе?
— Я пишу песни, пап. Это не просто «играть в клубе».
— И много ты на этом зарабатываешь?
Алёша молчал.
— Вот именно, — сказал Виктор.
— Ты наша единственная надежда. — сказала Надежда Викторовна, и голос у неё стал другим, тише, и от этого тяжелее. — Ты понимаешь это? У нас нет других детей. Мы всю жизнь работали — для тебя. Всё что мы делали — для тебя. И ты вот так просто...
— Мам.
— Нет, ты послушай! Я понимаю — гитара, музыка, тебе это нравится. Но это хобби! Хобби! На хобби не живут! Вот твой отец — он любит рыбалку. Но он не бросил завод ради удочки!
— Рыбалка и музыка — это немного разные вещи.
—Алексей, — сказал Виктор. — не умничай.
— Я не умничаю. Я объясняю.
— Объясни тогда, — сказал Виктор. — что ты будешь делать через год. Конкретно. Где работа, где деньги, как ты жить будешь.
— Я буду выступать. Писать. Искать площадки.
— «Искать площадки». — Виктор повторил это медленно, как пробует незнакомое слово. — Тебе двадцать два года. Ты собираешься «искать площадки».
— Многие начинали так.
— Единицы добились. А остальные в сорок лет сидят без денег и без профессии.
— Может я буду из тех единиц.
— Может! — Надежда Викторовна снова не выдержала. — Может! А может нет! И тогда что?! Тогда ты вспомнишь про этот диплом которого нет, про эту работу которой нет — и что?! Кривляния на сцене — это не профессия, Алёша! Это не стабильность, это не пенсия, это не нормальная жизнь!
Алёша не кричал. Смотрел на неё — спокойно, немного устало. Это было хуже чем если бы он кричал.
— Мам, — сказал он. — Я слышу тебя. Я слышу всё это уже пять лет.
В кухне стало тихо.
— Я поступил в мед потому что вы этого хотели, — продолжил он. — Я пять лет учился, сдавал, старался. Я честно пытался полюбить это. Не получилось. Я не хочу быть врачом. Не потому что лень или страшно — просто это не моё. И я не могу прожить чужую жизнь только потому что вам так спокойнее.
— Это не чужая жизнь! — сказала Надежда Викторовна. — Это нормальная жизнь!
— Для вас — нормальная. Для меня — нет.
Виктор встал. Прошёлся по кухне.
— Что люди скажут, — сказал он. — Ты подумал об этом? Пятый курс бросил. Ради чего.
— Папа, мне правда всё равно что скажут люди.
— Нам не всё равно.
Алёша посмотрел на отца. Потом на мать.
— Я знаю, — сказал он тихо.
Встал. Взял куртку.
— Я люблю вас обоих, — сказал он у двери. — Это не изменится. Но я не вернусь в мед.
Дверь закрылась.
Надежда Викторовна сидела за столом и смотрела на нетронутый чай.
---
Через неделю он позвонил сам.
— Мам, не злись. — Голос у него был осторожный, как у человека который идёт по тонкому льду. — Я хочу вас куда-то пригласить.
— Куда?
— На концерт. Хороший. Я достал билеты — вам с папой.
— Алёша, нам сейчас не до концертов.
— Мам. Просто сходите. Для меня. Розенбаум приезжает — вы же любите его. Помнишь, у нас его кассета была, ты всегда ставила?
Надежда Викторовна помолчала. Помнила — синяя кассета, потрёпанная, «Ванинский порт» и «Гоп-стоп». Они с Виктором молодые были тогда, ещё без Алёши.
— Ладно, — сказала она.
---
Они пошли в субботу.
Большой зал, почти полный. Розенбаум вышел на сцену — невысокий, в чёрном, с гитарой. Надежда Викторовна не ожидала что так зацепит. Он пел — просто, без лишнего, голос чуть хрипловатый, слова точные, такие что хотелось остановить и повторить. Виктор сидел рядом, не шевелился, только в конце первого отделения Надежда Викторовна заметила что он моргает чаще обычного.
В антракте они взяли кофе и стояли в фойе, почти не разговаривая. Говорить не хотелось — хотелось просто побыть в этом.
Домой вернулись поздно, счастливые, как бывает после чего-то настоящего.
Алёша ждал их — сидел на кухне, пил чай.
— Ну как? — спросил он.
— Хорошо, — сказала Надежда Викторовна. И улыбнулась, потому что не улыбнуться не могла. — Очень хорошо, Алёша. Спасибо.
— Я рад.
Он помолчал секунду. Потом сказал — спокойно, без нажима, как будто просто вспомнил:
— Александр Розенбаум, между прочим, по профессии врач. Окончил Первый медицинский, работал в скорой. А потом ушёл в музыку. И знаете — мне кажется, пользы людям принёс больше чем если бы остался в больнице.
В кухне стало тихо.
Надежда Викторовна смотрела на сына. Он смотрел на неё — спокойно, без торжества, просто смотрел.
Виктор кашлянул. Взял чашку, повертел в руках.
— Ты не Розенбаум, — сказал он с ударением на "ты".
— Пока, — ответил Алёша.
Они помолчали ещё немного. Потом Виктор встал и пошёл в комнату. Надежда Викторовна начала мыть чашки — руками, хотя была посудомоечная машина. Просто чтобы занять руки.
Алёша ещё посидел немного, потом тоже ушёл.
---
Ночью Надежда Викторовна не спала.
Виктор дышал рядом ровно — засыпал всегда быстро, это её всю жизнь немного задевало. А она лежала и думала.
Вспомнила как он в двенадцать лет сидел в машине и говорил в пространство: хочу научиться играть на гитаре. Вспомнила как первый раз услышала что он пишет что-то своё — зашла в комнату без стука, он не заметил, сидел с гитарой и что-то напевал вполголоса. Она тогда тихо закрыла дверь и ушла. Не сказала ничего.
Она достала телефон. В мессенджере нашла сообщение от Алёши — прислал три месяца назад, она тогда открыла и закрыла. Ссылка на запись с выступления. Подпись: «Мам, если хочешь послушать».
Она нажала.
Плохое качество — телефон в зале, шум, чьи-то голоса. Потом тишина. Потом — гитара. И его голос, низкий, чуть хрипловатый, незнакомый и знакомый одновременно.
Она слушала до конца.
Легла. Закрыла телефон.
Виктор спал.
За окном было тихо.
Она думала: мы правы. Он должен был доучиться. Один год — это не срок, это ничто, это можно было потерпеть.
Потом думала: но он терпел уже пять лет.
Потом думала: Розенбаум.
Потом перестала думать и просто лежала в темноте.
Мы правы? Или сын просто знает про себя то, чего мы знать не хотим?
Скажите — как вы считаете.
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на мой канал "Поздно не бывает", чтобы не пропустить новинки.
Впереди еще много интересных историй из жизни!
Рекомендуем рассказы и ПОДБОРКИ: