— Баба на комбайне — это ж курам на смех! — Степан Кузьмич бросил кепку на стол и уставился на Фросю так, будто она только что объявила себя космонавтом. — Ты вообще соображаешь, что говоришь?
— Соображаю. — Фрося не подняла взгляда от тарелки. — Курсы прошла, корочки получила. Механик сказал — допуск дам.
— Какой механик! — Свёкор шарахнул кулаком по столешнице. — Ты на кухне-то еле управляешься, а туда же! Комбайн тебе!
— На кухне всё стоит чистое. Обед сварен. — Фрося аккуратно отложила ложку. — Или вы хотите сказать, что у меня рук нет?
— Рук нет — мозгов нет! Сиди дома, смотри за детьми. Это бабья работа, а не железяки крутить!
Её муж Гена сидел молча, жевал хлеб и глядел в стену. Как обычно. Стена его устраивала больше, чем жена.
— Геночка, — тихо сказала Фрося. — Ты что думаешь?
Гена пожал плечами:
— Ну… папа говорит…
— Папа говорит, — повторила она. Встала, забрала тарелку. — Ясно.
Фрося выросла в деревне Заречье, где бабы и трактора водили, и сено косили, и ещё успевали варенье закатать на зиму. Мать её, Клавдия Петровна, говорила одно: руки есть — голова есть — значит, человек. Про пол она не уточняла.
Замуж Фрося вышла в двадцать два. Свёкор Степан Кузьмич с первого дня смотрел на неё как на лишний инвентарь — взяли по нужде, а так бы обошлись. Гена был мягкий, добрый и совершенно бесполезный в спорах с отцом. Он умел чинить розетки и делать чай. Этим список достоинств исчерпывался.
Про комбайн Фрося думала три года. Как смотрела в поле на уборку — так и думала. Что-то в ней тянулось к этой огромной железной машине, к запаху солярки и пыли, к тому, как качается пшеница перед жатвой. Курсы записала тайно. Корочки спрятала в книгу «Занимательная агрономия» — Степан Кузьмич её точно не откроет.
Первый день на поле Фрося запомнила запахом горячего металла и тем, как бригадир Николаич смотрел на неё — недоверчиво, с прищуром.
— Значит, говоришь, умеешь?
— Умею.
— Ну садись. Поглядим.
Она завела машину. Комбайн дёрнулся, выровнялся, пошёл. Николаич стоял, чесал затылок.
К обеду она прошла три загона.
— Ровнее Витьки Сомова, — пробурчал бригадир себе под нос. Витька обиделся и курил в сторонке.
Домой Фрося вернулась пыльная, с мозолью на ладони и с таким выражением лица, что Степан Кузьмич промолчал. Первый раз за восемь лет.
— Поела? — спросил Гена.
— На поле дали.
— А-а. — Он снова уставился в стену. — Ну и как там?
— Хорошо там, — сказала Фрося. — Простора много.
Следующие две недели она уходила в пять утра и возвращалась в сумерках. Степан Кузьмич нашёл новый аргумент:
— Дети брошены! Мать называется!
— Дети у соседки Тамары, накормлены, уроки сделаны. — Фрося говорила спокойно, без злости. — Или скажете, что это неправильно?
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Не по-людски это, — выдавил наконец.
— Это как раз по-людски, — ответила она. — По-людски — работать.
Гром грянул на десятый день.
Сломался комбайн у Серёги Пахомова — второй в бригаде. Оставался один. Николаич стоял посреди поля, смотрел на небо, которое с утра затягивало тучами.
— Дожди через два дня дадут, — сказал метеоролог по рации. — Может, через день.
— Значит, надо успеть, — сказал Николаич.
Все посмотрели на Фросю.
— Я пойду, — сказала она просто.
— Ты смену уже отработала.
— Пойду.
Она работала без перерыва шесть часов. Витька Сомов привёз ей термос с чаем и бутерброд с салом — поставил молча на подножку, ничего не сказал. Это было дороже любых слов.
К ночи поле было чистым.
Николаич стоял у края, смотрел. Потом повернулся к ней:
— Фросья Михална. Я тебе должен сказать кое-что.
— Говорите.
— Витька Сомов просит перевестись на другую бригаду.
Фрося остановилась.
— Говорит, не может рядом с бабой работать. Стыдно ему. — Николаич помолчал. — Я ему сказал: раз стыдно — иди. Ты остаёшься.
Она молчала секунду. Две.
— Спасибо, — сказала тихо.
— Не за что. — Он махнул рукой. — Премию выпишу. Заработала.
Домой она ехала на велосипеде, и дождь всё-таки пошёл — мелкий, тёплый, августовский. Фрося не торопилась. Пусть идёт.
Степан Кузьмич сидел за столом, когда она вошла — мокрая, пыльная поверх мокрого. На столе лежала газета. Районная. На третьей странице — фотография. Комбайн, поле, и она за рулём. Подпись: «Лучший механизатор уборочной страды».
Свёкор смотрел в газету. Потом на неё. Потом снова в газету.
Гена стоял у плиты, держал чайник и, кажется, не дышал.
— Это… — начал Степан Кузьмич.
— Это я, — сказала Фрося. Сняла сапоги у порога. — Ужин готов?
— Я сварил, — тихо сказал Гена. — Суп. Картошка с укропом.
— Хорошо. — Она прошла мимо свёкра к умывальнику. — Налей.
Степан Кузьмич долго смотрел ей в спину. Потом сложил газету — аккуратно, по сгибу.
Убрал к себе в карман.