Пуговица на кофте не застёгивалась. Нина Васильевна дёргала её, дёргала, плюнула и накинула поверх тёмный платок. Ладно. Не на смотрины едет.
Электричка до Москвы шла два часа. Она стояла в тамбуре, потому что в вагоне накурено, и смотрела, как мелькают за стеклом подмосковные ноябрьские поля, серые, плоские, с остатками ботвы.
Авоська оттягивала руку. В авоське лежали три банки огурцов, кусок сала в тряпице и полкруга домашней колбасы. Это было всё, что она везла дочери. Больше ничего умного не придумала.
Она не была в Москве четыре года. С тех пор как Люда вышла замуж.
Люда позвонила в прошлую пятницу на почту, там единственный телефон в посёлке. Сказала: мама, приезжай.
Голос был ровный, без слёз, и это было хуже слёз. Нина Васильевна отпросилась с фермы на три дня, попросила соседку покормить кур и поехала.
Метро её каждый раз пугало. Не лестница, не толпа, а то, как все смотрят мимо тебя. Будто тебя нет. Она спросила у женщины в пальто, как доехать до Беляево, и та ответила не останавливаясь, на ходу, и даже не повернула головы.
Нина Васильевна запомнила, что надо пересесть на «Октябрьской», вышла на нужной станции и долго стояла перед схемой, держа авоську двумя руками.
Люда открыла дверь сразу, будто ждала за ней.
– Мам. Приехала.
– Приехала, приехала. Дай разуюсь хоть.
В прихожей было темновато. Нина Васильевна возилась с сапогами, и краем глаза видела, что дочь стоит рядом, не помогает, просто стоит. Похудела. Или это свет такой.
– Мороз сегодня, – сказала Нина Васильевна.
– Да, холодно.
Она поставила авоську на пол. Огляделась. В прихожей на крючке висел мужской плащ, чёрный, хороший. И рядом с ним, на том же крючке, чужая белая шуба.
Не Людина. Нина Васильевна знала все Людины вещи. Эту шубу она видела первый раз.
Помолчала. Сняла платок, повесила.
– Борщ будешь? – спросила Люда. – Я сварила.
– Буду.
Они прошли на кухню. Кухня была маленькая, хрущёвская, с окном во двор, и на подоконнике стояло три горшка с фиалками, вот этого Нина Васильевна не помнила, фиалок раньше не было. Люда уже гремела кастрюлей.
– Я огурцов привезла, – сказала мать. – И колбасы. Домашняя.
– Спасибо, мам.
– Сало тоже. Со своего кабанчика.
– Хорошо. Убери пока в холодильник, я потом разберу.
Нина Васильевна открыла холодильник. Он был полупустой. Кефир, какой-то контейнер. Она расставила банки, положила сало, колбасу. Закрыла дверь.
Сели. Люда налила борщ, поставила хлеб на доске. Нина Васильевна посмотрела на дочь: красивая, даже сейчас красивая, только глаза как будто из другого лица. Усталые. И этот взгляд, в стол.
– Ну, – сказала мать.
Люда подняла голову.
– Что?
– Рассказывай.
– Что рассказывать.
– Ты меня вызвала. Я приехала.
Люда взяла ложку. Опустила обратно.
– Игорь не живёт здесь. Уже полтора месяца.
Нина Васильевна ела борщ. Медленно, ложка за ложкой.
– Куда ушёл?
– К ней.
– К кому к ней?
– К своей. У него там... – Люда махнула рукой. – Молодая. Из его отдела.
Нина Васильевна поставила ложку. Помолчала. Потом взяла снова.
– Давно?
– Что давно?
– Давно ты знаешь?
– Где-то с весны догадывалась. А в сентябре он сам сказал.
– Сам сказал.
– Да. Говорит, ты же всё понимаешь. Это он так умеет, говорит «ты же понимаешь», и я должна понимать.
Нина Васильевна молчала. Слышно было, как за окном гудит ветер и во дворе кто-то хлопнул дверью.
– И что теперь?
– Ничего. Живу. Работаю. Вот.
– Как ты живёшь?
– Нормально.
– Люда.
– Ну что «Люда»? Нормально живу. Хожу на работу, прихожу домой.
– Одна?
– Одна.
Нина Васильевна доела борщ. Встала, поставила тарелку в раковину. Потом обернулась.
– А шуба в прихожей чья?
Люда отвела взгляд.
– Игоревой мамы. Она заезжала, забыть успела.
– Давно висит?
– Недели три.
– Три недели чужая вещь висит, и ты не отдаёшь.
– Мам, не начинай.
– Я не начинаю. Я спрашиваю.
Люда встала. Взяла свою тарелку, понесла к раковине. Стояла спиной к матери.
– Она звонила, – сказала тихо. – Тамара Ивановна. Говорит, Людочка, может, я заеду, заберу шубу. Я говорю, конечно. Но она не приезжает. Наверное, неловко.
– Ей неловко.
– Ну да.
Нина Васильевна подошла к окну. Фиалки стояли рядком, бледные, без цвета. Октябрь кончился, солнца мало.
– А ты почему сама не отвезёшь?
Люда долго молчала.
– Не знаю.
– Знаешь.
– Мам, я сказала, не знаю.
Нина Васильевна взяла крайний горшок. Потрогала землю, сухая. Пошла к крану, налила воды в кружку, полила. Потом второй горшок. Потом третий.
– Я тебя не спрашиваю про Игоря, – сказала она. – Это твоё дело. Ушёл, не ушёл. Я в это не лезу.
– Я знаю.
– Но шубу надо отдать.
Люда повернулась. Посмотрела на мать.
– Зачем ты про шубу.
– Потому что шуба это шуба. Пока она висит, ты как будто ждёшь чего-то. Сама не знаешь чего, а ждёшь.
– Я ничего не жду.
– Люда.
– Ну что ты всё «Люда» да «Люда».
Нина Васильевна поставила пустую кружку на подоконник. Тихо вернулась к столу, села. Посмотрела на дочь. Люда стояла у раковины, взгляд в никуда, и чем-то вдруг стала похожа на себя маленькую, когда обижалась и не хотела говорить почему.
– Сядь, – сказала мать. – Чаю попьём.
Люда помолчала. Потом включила чайник.
– Я понимаю, что надо, – сказала она, не оборачиваясь. – Я понимаю, что глупо. Просто пока она висит, мне кажется... не знаю. Как будто ещё что-то есть. Какая-то ниточка.
– Ниточка к чему?
– Не знаю. К прошлому. Или к тому, что было до.
Нина Васильевна промолчала. Чайник зашумел.
– Три года мы прожили, – сказала Люда. – Хорошо жили. Мне казалось, хорошо. В отпуск ездили. В Прибалтику. Он фотографировал много. Хорошие снимки.
– Я помню. Ты присылала.
– Он вообще-то хороший человек. Просто вот так вышло.
– Он хороший человек, – повторила Нина Васильевна без интонации.
Люда поставила перед матерью чашку. Себе налила. Села напротив. Они помолчали, держа чашки.
– Ты на него злишься? – спросила Люда.
– Нет.
– Неправда.
– Может, и злюсь. Но это не важно.
– А что важно?
Нина Васильевна посмотрела в чашку.
– Важно, что ты сейчас делаешь с собой.
– Я ничего с собой не делаю.
– Вот именно. Сидишь с чужой шубой в прихожей и ждёшь. Холодильник полупустой. Цветы не поливаешь. Вот это и есть «ничего».
Люда смотрела в стол.
– Я работаю. Каждый день на работе. Прихожу, ужинаю, сплю.
– Это не жизнь.
– А что жизнь?
– Жизнь когда встаёшь утром и хочется что-нибудь сделать. Хоть что-нибудь. Хоть пирог испечь.
Люда слабо улыбнулась.
– Пирог.
– Ну а что. Я вот в своё время, когда твой отец... – Нина Васильевна запнулась. – Когда мне тоже было нехорошо, я пекла. Каждое воскресенье. Вставала в шесть, месила тесто. Соседи приходили.
– Ты мне про отца никогда не рассказывала.
– Нечего рассказывать.
– Мам.
Нина Васильевна взяла чашку.
– Было время. Прошло. Ты же знаешь, он уехал, когда тебе три года было. Больше не вернулся.
– Ты его любила?
– Любила. Конечно любила. Иначе зачем.
– И как ты потом?
– Вот так. Пекла. Работала. Тебя растила. Что ещё.
Они сидели, и за окном стемнело незаметно, Нина Васильевна и не заметила, как кончился день. Только посмотрела и увидела тёмное стекло, и свои фиалки в нём отражались.
– Завтра отвезёшь шубу, – сказала она.
Люда не ответила сразу.
– Завтра суббота. Я не знаю, дома ли она.
– Позвони.
– Неловко.
– Тебе неловко или ей неловко?
– Обеим.
– Ну и что. Неловко и позвонишь. Неловко и отвезёшь. Это пройдёт. А вот пока она висит, не пройдёт ничего.
Люда взяла чашку, поднесла к губам. Опустила, не выпив.
– Боюсь, – сказала она тихо.
– Чего боишься?
– Что когда отдам, совсем кончится. И останется пустой крючок. И всё.
Нина Васильевна поставила свою чашку. Встала. Подошла к дочери, положила руку на плечо. Люда не двинулась с места.
– Слушай меня, – сказала мать. – Пустой крючок это хорошо. Пустой крючок это место для своего пальто. Понимаешь?
Люда долго молчала.
– Понимаю. Теоретически.
– А практически поймёшь, когда повесишь.
Они посидели ещё. Нина Васильевна рассказала про посёлок, про корову соседки Клавы, которая третий раз подряд отелилась двойней, и это уже чудо какое-то, и смеялась над этим, и Люда тоже засмеялась, первый раз за весь вечер, по-настоящему. Потом Нина Васильевна расстелила себе на диване в комнате, а дочь ушла спать.
Нина Васильевна лежала и слышала, как за стеной тихо. Слишком тихо для молодой женщины в субботу вечером. Она смотрела в потолок и думала: ладно. Главное, что приехала. Главное, что теперь знаю.
Утром она встала рано, раньше Люды. Нашла муку в шкафу, нашла яйца, нашла масло. Поставила на плиту греться сковороду.
Люда вышла на запах.
– Ты что делаешь?
– Оладьи.
– Зачем?
– Есть буду. И ты будешь.
Люда постояла в дверях в халате, со взъерошенными волосами. Потом подошла, взяла с полки чашку, поставила чайник.
– Я позвоню Тамаре Ивановне, – сказала она в спину матери.
Нина Васильевна не повернулась.
– Хорошо.
– После завтрака.
– Хорошо.
Оладьи шипели. Запах был домашний, простой, и Нина Васильевна думала, что вот этого и не хватало в этой кухне с фиалками и полупустым холодильником. Просто запаха оладий. И больше ничего сложного.
Люда позвонила в половине одиннадцатого. Нина Васильевна сидела в комнате, листала журнал «Работница» семьдесят девятого года, нашла под диваном, и слышала через стену голос дочери, негромкий, ровный. Потом тишина. Потом:
– Мам, она дома. Говорит, я могу заехать.
– Ну и хорошо.
– Поедешь со мной?
Нина Васильевна подумала.
– Поеду.
Они оделись. Нина Васильевна надела свой платок, застегнула кофту на ту единственную пуговицу, которая застёгивалась. Люда сняла с крючка белую шубу, сложила через руку. Постояла секунду.
– Идём, – сказала Нина Васильевна.
Они вышли. Дверь закрылась.
На крючке осталось только Людино пальто, серое, суконное, с поднятым воротником.
Тамара Ивановна жила в Черёмушках, три станции на метро. Дверь открыла сама, пожилая, аккуратная женщина в домашних туфлях, и первую секунду стояла молча, глядя на Люду с шубой в руках. Потом сказала:
– Людочка, зайди.
– Я только шубу привезла, Тамара Ивановна.
– Зайди, зайди. Чаю выпьем.
Люда оглянулась на мать. Нина Васильевна чуть кивнула. Зашли.
Квартира была тихая, с геранью на окне и фотографиями по всей стене. Нина Васильевна не разглядывала, но одну увидела: молодой Игорь, лет семи, наверное, стоит с удочкой и улыбается на всё лицо. Хорошая фотография.
Тамара Ивановна поставила чай. Достала печенье из жестяной коробки. Они сидели втроём за столом, и было тихо и немного неловко, и никто не говорил про Игоря, и это было правильно.
– Как вы добрались? – спросила Тамара Ивановна.
– Хорошо, – сказала Нина Васильевна. – Три станции.
– Вы из области?
– Из Ярославской.
– Надолго в Москву?
– Завтра уеду. Отпустили на три дня с работы.
– Где работаете?
– На ферме. Дояркой.
Тамара Ивановна кивнула, без всякого удивления.
– Тяжело.
– Привычно.
Люда сидела тихо, смотрела в чашку. Нина Васильевна видела, как у неё чуть напряжены плечи, как она держит чашку двумя руками, чтобы не было видно, что руки, может, дрожат немного. Ну и хорошо. Пусть сидит. Главное, что пришла.
Тамара Ивановна потянулась к печенью. Потом остановилась. Посмотрела на Люду.
– Ты, наверное, думаешь, я злюсь, – сказала она.
Люда подняла голову.
– Не думаю.
– Нет, думаешь. Я бы тоже думала.
Помолчали.
– Я не злюсь, – сказала Тамара Ивановна. – Я расстроена. Это разные вещи.
Люда кивнула.
– Я его очень любила, – сказала Тамара Ивановна. – Это мой сын. Но я не слепая. Я видела, как ты старалась. И ты хорошая. Ты правда хорошая.
У Люды дрогнули губы. Она ничего не сказала.
– Просто так получилось, – добавила Тамара Ивановна. – Бывает так. Не надо, чтобы ты из-за меня чувствовала... ну, виноватой или что-то такое. Ты ни в чём не виновата.
– Я понимаю, – сказала Люда. И голос у неё был странный, немного сдавленный.
Нина Васильевна встала.
– Пойду, гляну, как у вас тут коридор устроен, – сказала она совершенно спокойно. – Молодёжь в хрущёвках так придумала, что не поймёшь.
Она вышла на кухню и встала у окна. Смотрела во двор. Снег начинался, первый, мелкий, ложился на козырёк подъезда. За стеной слышались голоса, тихие, женские, и потом минуты через три, не раньше, что-то совсем тихое, почти неслышное. Нина Васильевна не прислушивалась.
Потом стало тихо совсем.
Она вернулась. Тамара Ивановна сидела и смотрела в окно, и вид у неё был спокойный. Люда сидела прямо, плечи опустились, глаза красные, но она улыбалась, чуть-чуть.
– Ещё чаю? – спросила Тамара Ивановна.
– Нет, спасибо, – сказала Нина Васильевна. – Нам пора.
Они попрощались в прихожей. Тамара Ивановна держала шубу в руках и смотрела на Люду.
– Заходи, если захочешь. Не надо ничего, просто так.
Люда кивнула. Нина Васильевна видела, что она не ответила, потому что нельзя сейчас ничего отвечать. Не надо.
Вышли на улицу. Снег шёл уже сильнее, мягкий, тихий. Они шли к метро, и Люда молчала, и Нина Васильевна молчала рядом. Потом Люда взяла мать под руку.
Так и шли.
У метро Люда остановилась.
– Мам.
– Что?
– Спасибо, что приехала.
Нина Васильевна посмотрела на неё.
– А чего не приехать. Ты позвонила.
– Ты вообще-то ничего не сказала такого особенного. Про шубу только.
– А больше ничего и не надо было.
Люда помолчала. Снежинка упала ей на ресницу, она смахнула.
– Я куплю муку, – сказала она. – Оладьи попробую.
– Купи. Рецепт простой.
– Ты же не дала рецепт.
– Так это на глаз. Я тебе напишу.
Они спустились в метро. На переходе Нина Васильевна взяла авоську покрепче, теперь она была лёгкая, пустая почти, только кошелёк и платок запасной. Она думала, что завтра уедет и снова будет ферма, и Клавины коровы, и пять утра, и мороз. Но сейчас это казалось не таким тяжёлым, как всегда.
Дома, вечером, они снова пили чай. Люда достала из буфета старое варенье, малиновое, поставила на стол. Открыли.
– Вкусное, – сказала Нина Васильевна.
– Ты сама варила. Два года назад привезла.
– Да, помню.
Они ели хлеб с вареньем, и было тепло, и фиалки на подоконнике стояли политые, и крючок в прихожей был свой.
Нина Васильевна смотрела на дочь и думала: вот и всё. Ничего сложного. Приехать, поставить оладьи, сказать про пустой крючок. Иногда это всё, что нужно.
Может, и у вас есть такая дочь, которой просто надо, чтобы кто-то приехал.