Первого января я проснулась от странного ощущения. Маруся сидела на моей подушке, глядя прямо в лицо. Её взгляд был настойчивым, но не о еде – о чём-то важном.
— Что случилось? — спросила я, садясь.
Маруся спрыгнула на пол и направилась к двери, оглядываясь. Я накинула плед, который остался на кресле в гостиной которым укрывался Иван, и последовала за ней.
За окном царила серая тишина. Свежий, тяжёлый снег укрыл всё вокруг, придав миру мягкое, словно ватное, покрывало. На кухне горел свет. Мне показалось, что Иван встал рано и готовит кофе.
Но на кухне была Лена.
Она сидела в своей зимней куртке, которую обычно надевала, когда ездила к родственникам. Сейчас куртка выглядела непривычно мятой, а волосы, мокрые от снега, прилипли к лицу. Лена обхватила кружку обеими руками, будто искала в ней утешение. Перед ней стоял чайник, от которого поднимался пар — кто-то уже успел его включить.
— Лена? — спросила я.
Она подняла голову. Её глаза покраснели, но были сухими — как будто она долго плакала или только собиралась...
— Маш, — её голос звучал спокойно, как у человека, принявшего важное решение. — Я ушла от мужа.
***
Иван стоял у плиты, не спал. Возможно, услышал машину или шаги. Он держался в стороне, предоставляя нам пространство, но оставаясь рядом. В руках у него была сковорода — он готовил яичницу, машинально, по привычке, сформировавшейся за эти дни..
Лена посмотрела на него, потом на меня, затем снова на него. Ее взгляд не выражал удивления — или удивление было глубже, чем я могла уловить.
— Здравствуй, — произнесла она, обращаясь к Ивану.
— Здравствуй, — ответил он. — Яичница?
— Я не голодна, — сказала она.
— Надо кушать, — произнес он так же, как говорил мне в первые дни, когда я забывала о обедах.
Лена неожиданно усмехнулась — горько, но искренне.
— Ты изменилась, Маша. Теперь у тебя есть кто-то, кто диктует, что тебе нужно есть.
Я подошла к столу. Маруся запрыгнула на стул рядом с Леной и устроилась, свесив лапу, словно наблюдая за нами.
— Что случилось? — спросила я, садясь напротив.
— Максим и его мать, — ответила Лена. Она замолчала, уткнувшись в кружку. — Всё. Я больше не могу. Двенадцать лет, Маша. Двенадцать лет я терпела эту семью, а вчера ночью поняла, что не выдержу.
— Мы поссорились, — продолжила она. — Он встал на сторону матери и обвинил меня в том, что я испортила праздник. Я ответила, что он испортил мне жизнь. И уехала. В три часа ночи. Приехала сюда.
— Здесь твой дом, — сказала я.
— Я думала, ты против, — Лена подняла глаза. — Думала, скажешь, что у тебя новая жизнь, что я лезу не в своё дело.
Я посмотрела на Ивана. Он был спиной к нам, но плечи его напряглись.
— Здесь твой дом, — сказала я снова. — Всегда был и есть.
Лена вдруг заплакала — тихо, как взрослые, когда стыд смешивается с невыносимой болью. Я обошла стол, обняла её. Она прижалась лбом к моему плечу, и я почувствовала, как дрожат её плечи. Мы стояли так долго, что Иван, тихо разложив яичницу по тарелкам, вышел из кухни, оставив нас одних.
***
Когда Лена успокоилась, мы остались вдвоём. За окном начинался серый зимний рассвет. Она рассказывала, а я молча слушала. О разводе, который, кажется, неизбежен, о продаже их дома, о том, что после развода она не знает, кем станет.
— А ты, Маш, — сказала она, вытирая слёзы платком. — Ты выглядишь иначе. Спокойной. Раньше ты была как натянутая струна, а сейчас...
— Что сейчас? — переспросила я.
— Как дерево, — ответила Лена. — Твой Иван?
— Он не мой, — сказала я, стараясь звучать уверенно.
Лена внимательно посмотрела на меня. Её взгляд был проницательным, как в детстве, когда я пыталась скрыть разбитую вазу.
— Он готовит тебе яичницу в шесть утра, Маш, — продолжила она. — Спит в на диване в кабинете, чтобы не мешать. Смотрит на тебя так, будто ты — компас, указывающий ему путь.
Я не ответила. Маруся тихо замурлыкала на стуле, но не мне, а Лене, словно подтверждая её слова.
— Я боюсь, — тихо сказала я.
— Чего?
— Потерять всё это. Вот это, — я махнула рукой на кухню, на шкатулку на подоконнике, на компас и плед, оставленный на спинке стула. — Если это станет чем-то другим… Я не готова, Лена. Я только недавно научилась быть одна.
Лена взяла меня за руку.
— Ты никогда не была одна, Маша. Я просто… отвлекалась, а ты ждала.
***
Иван вернулся на кухню, когда солнце поднялось над еловыми вершинами. Он принёс дрова — накануне мы не закрыли печку, и тепло постепенно уходило. Он начал укладывать их в топку, не глядя на нас.
Лена встала.
— Я пойду прилягу, — сказала она. — В свою старую комнату. Если можно.
— Можно, — ответила я. — Лена…
— Я всё понимаю, — кивнула она. — Поговорим позже.
Она вышла, и мы остались вдвоём. Иван закрыл дверцу печи и вытер руки. Затем повернулся ко мне:
— Я слышал, — сказал он.
— Что именно?
— Что ты боишься.
Он подошёл ближе. Маруся, которая сидела между нами, спрыгнула на пол и направилась к двери — слишком нарочито, чтобы быть случайностью.
— Маша, — проговорил Иван, — я не собираюсь ничего у тебя отбирать. Не хочу менять правила игры.
— Тогда чего ты хочешь? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается тревога.
Он взял меня за руку, осторожно, словно тогда в подвале, когда мы нашли шкатулку. Его ладонь была тёплой и шершавой от мозолей — от работы, письма, жизни.
— Я хочу быть здесь с тобой, — сказал он, глядя мне в глаза. — Не потому, что Маруся так решила, и не потому, что компас указывает путь. А потому что только с тобой я понимаю, где мой север. Не географический, а настоящий.
Я смотрела на наши переплетённые пальцы. Они сливались в единое целое, как дыхание. Но именно это и пугало меня.
— Иван, — произнесла я. — Я не готова сейчас. Это слишком сложно. Лена, дом… всё это…
Он кивнул, не выказывая разочарования. В его взгляде читалось терпение человека, привыкшего ждать.
— Я не уйду, — сказал он. — И не буду торопить. Просто знай.
Он отпустил мою руку медленно, будто давая мне привыкнуть к пустоте.
— А если я никогда не буду готова? — спросила я.
— Тогда я буду жарить яичницу и ждать, — улыбнулся он. — У меня есть время, Маша. Целая зима впереди.
За окном снова повалил снег — крупные редкие хлопья медленно опускались на землю, скрывая ночные следы. Я смотрела на них и размышляла: некоторые вещи не видны сразу. Их нужно собирать, как снег, пока не станет очевидно: зима пришла всерьёз и надолго.
Маруся вернулась в кухню, подошла к миске с водой, но пить не стала. Она посмотрела на меня, потом на Ивана и тихо, одобрительно мурлыкнула — впервые за утро.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, пожалуйста, поставьте лайк. Мне, как автору, важно знать, что мои труды находят отклик у читателей. Это очень вдохновляет.
Мне нравится общаться с вами в комментариях 😉
С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
🎀Не настаиваю, но вдруг захотите порадовать автора. Оставляю на всякий случай ссылочку и номер карты: 2200 7019 2291 1919.