Меню на 2 дня:
10:00 — яичница с томатом
12:00 — персик
14:00 — треска с паприкой
18:00 — творог с яблоком
Бесплатные рецепты с кбжу и точным количеством ингредиентов для этого меню и меню для самостоятельного похудения в max.
Утром встаю, иду в ванную, потом на весы.
84,8.
Нормально.
На кухне уже сидит Сёма с таким видом, будто я у него работаю. Насыпаю ему корм, ставлю чайник, делаю яичницу с томатом. Самое обычное утро, но именно это мне и нравится. Просто завтрак, кофе, кот под ногами.
Аня выходит сонная, садится за стол. Ест и рассказывает что-то про школу. Я слушаю вполуха, но мне хорошо уже от самого этого шума.
Когда Аня уходит, квартира становится тихой. Я убираю посуду, делаю себе кофе и понимаю, что надо позвонить маме.
Если честно, не хочется. Но надо.
Она про Илью узнала от Ани, не от меня. И именно это теперь, как я и ожидала, главная тема.
Звоню. Она берёт трубку не сразу.
— Да, — говорит сухо.
— Привет, мам.
— Наконец-то.
И всё. Уже понятно, как пойдёт разговор.
— Ты как? — спрашиваю.
— А ты как думаешь? — отвечает она. — Я от чужих людей узнаю, что у моей дочери умер муж!
Я сажусь на стул и уже чувствую, как внутри всё напрягается.
— Мам, не от чужих людей, а от Ани. У меня, правда, тогда всё вылетело из головы. Я вообще ничего не соображала.
— Да неужели? Такое из головы вылетает?
— У меня Илья умер, — говорю я. — Я занималась похоронами, Аней, документами. Я не жила, я просто держалась, как могла!
Но её уже несёт.
— Ну конечно! О матери можно было и не вспомнить. Я же никто! Пусть мне соседи рассказывают, что у тебя происходит!
Я сначала, как обычно, пытаюсь объяснить.
Говорю, что не специально. Что я жила в каком-то тумане. Что не было во мне ни сил, ни порядка, ни памяти.
Но чем больше я объясняю, тем сильнее чувствую — всё это бесполезно. Она не слушает меня. Она собирает своё: обиду, претензии, старое любимое «ты опять».
И в какой-то момент я просто устаю.
По-настоящему.
Не от разговора. От этой привычной роли, где я должна постоянно оправдываться, всё сглаживать, доказывать, что я не плохая дочь.
И я говорю:
— Мам, всё. Я больше не буду оправдываться.
Она даже замолкает на секунду.
— В смысле?
— В прямом. Мне жаль, что я не позвонила тебе сразу. Правда жаль. Но у меня умер муж, и я не обязана сейчас ещё объяснять, почему в тот момент не думала как надо и не вела себя правильно.
Она тут же обижается ещё сильнее.
— Понятно. Теперь я ещё и виновата.
— Я этого не говорила.
— Нет, именно это ты и сказала!
Раньше я бы сразу полезла обратно: "нет, мам, ты не так поняла, я не это имела в виду, не обижайся". И потом бы ещё весь день ходила разбитая.
А тут вдруг не хочу.
Просто не хочу больше в этом участвовать.
— Мам, я не буду продолжать этот разговор, — говорю. — Сейчас у меня нет на это сил.
Она начинает что-то говорить — уже этим своим тоном, где сразу и упрёк, и обида, и намёк на мою бессердечность, — но я её перебиваю:
— Я позвоню потом. Когда смогу.
И кладу трубку.
Сижу после этого на кухне и чувствую, как колотится сердце.
Как будто не разговаривала с мамой, а дралась.
С одной стороны — тяжело.
С другой — такое странное облегчение, что я даже не сразу его узнаю.
Потому что я не пошла туда, куда меня обычно затягивает. Не стала объяснять до изнеможения. Не стала срочно поднимать ей настроение ценой своего.
Сёма запрыгивает на соседний стул и смотрит на меня. Потом трогает лапой рукав, как будто проверяет, живая я или нет.
— Живая, — говорю ему и улыбаюсь.
В двенадцать ем персик. Стою у окна, сок течёт по пальцам, на улице ничего особенного: дети, машины, кто-то тащит пакеты из магазина. И я вдруг думаю, что иногда самые тяжёлые разговоры случаются на фоне совершенно обычного дня. Потом всё вокруг продолжается, как будто ничего не было, а тебя внутри ещё потряхивает.
К обеду готовлю треску с паприкой. Есть не то чтобы хочется, но я всё равно ем. Потому что когда всё плывёт, лучше хотя бы нормально поесть. На этом тоже многое держится, как ни смешно. Вторую часть порции накладываю в контейнер и убираю в холодильник - это на работу. Ане варю суп.
После школы приходит Аня. Смотрит на меня и сразу спрашивает:
— Ты плакала?
— Нет. С бабушкой разговаривала.
Она понимающе кивает.
Вот так вот. Даже ребёнку ничего объяснять не надо.
— И как? — спрашивает она.
— Как обычно. Только я разговор закончила раньше, чем собиралась.
Аня смотрит на меня серьёзно.
— И правильно.
Иногда от неё поддержка приходит так просто, что мне даже неловко. Без длинных фраз, без правильных слов. Просто: и правильно.
Вечером я ем творог с яблоком, и тут пишет Лена:
«Ты сегодня идешь?»
Мы с ней ходим кругами вокруг дома и разговариваем. Иногда о ерунде, иногда о чём-то важном. Голове после этого легче и движение помогает худеть.
Выхожу.
На улице прохладно, воздух уже совсем вечерний. Лена идёт рядом, руки в карманах, и почти сразу спрашивает:
— Ну как ты?
Я рассказываю ей про маму. Всё как было. И пока рассказываю, снова чувствую внутри эту старую гадкую смесь — вину, злость, усталость. Как будто мне опять двенадцать лет, и я снова перед ней в чём-то не права.
Лена слушает молча, не перебивает. Потом говорит:
— Марин, тебе надо одну вещь запомнить. Чувства твоей мамы — это её чувства. Они могут быть какими угодно. Она может обидеться, расстроиться, разозлиться. Но это не значит, что ты обязана разбирать её эмоции, особенно когда сама еле держишься.
Я молчу.
Она продолжает:
— Ты не обязана в момент своего горя ещё и доказывать другому взрослому человеку, что любишь его. Если человек вместо поддержки выбирает обвинение, ты имеешь право остановить разговор. Это не жестокость. Это границы. Даже если это твоя мама.
И вот это слово — границы — я вроде тысячу раз слышала, но сейчас оно как-то звучит по-другому.
— Но мне всё равно жалко её, — говорю.
— Жалко — это одно, — отвечает Лена. — А позволять делать из себя виноватую — совсем другое. Можно сочувствовать человеку и не отдавать ему себя на растерзание. Это, кстати, и есть нормальная взрослая позиция.
Мы идём дальше. Один круг, второй.
Во дворе горят окна, на лавке сидят подростки, где-то смеётся ребёнок. И вдруг у качелей я вижу мужчину с девочкой лет пяти. Он подхватывает её на руки, а она обнимает его за шею, что-то шепчет и хохочет.
И меня накрывает.
Потому что я сразу вспоминаю Илью с Аней. Как он её носил, когда она засыпала в машине. Как брал на руки, даже когда она уже была совсем не лёгкая. Как она цеплялась за него, утыкалась ему в шею, а он делал вид, что она вообще ничего не весит.
И я вдруг вспоминаю одну сцену так ясно, будто это не память, а кино.
Ане было лет шесть. Она заболела, температура, капризничала весь день, а к вечеру уснула у Ильи на руках прямо в зале. Он сидел с ней на диване, боялся шевельнуться, чтобы не разбудить. Я тогда сказала:
— Положи её уже, у тебя же всё затекло.
А он посмотрел на неё, поправил ей волосы и тихо ответил:
— Да пусть спит. Она же мне доверяет.
И всё.
Меня просто прошибает этой фразой.
Потому что в ней был весь он.
Я останавливаюсь прямо посреди дорожки, и слёзы сами идут. Не истерика, не всхлипы. Просто текут, и всё.
Лена не лезет с утешением. Просто стоит рядом.
Я вытираю лицо и говорю:
— Он так её любил. Господи, как же он её любил!
И в этот момент мне больно не только от того, что его нет. А от того, что было столько хорошего. Столько настоящего. И теперь это всё осталось только у нас внутри.
Лена тихо говорит:
— Значит, это никуда не делось. Это осталось с тобой и с Аней. Пока вы помните — это есть.
Мы ещё немного ходим молча.
Когда я возвращаюсь домой, Аня сидит на диване с Сёмой. Сёма развалился у неё на коленях.
— Ну как прогулка? — спрашивает она.
Я подхожу, глажу её по голове и говорю:
— Я вспоминала, как папа носил тебя на руках.
Она смотрит на меня и сразу улыбается, но как-то очень тихо.
— Я тоже иногда вспоминаю, — говорит. — Особенно как он делал вид, что я лёгкая, хотя я уже была как кабанчик.
Я смеюсь сквозь слёзы.
— Да. Именно так.
И она вдруг отодвигается, освобождает мне место рядом с собой. Я сажусь, она кладёт голову мне на плечо — уже взрослая, почти с меня ростом, а всё равно в этот момент опять моя маленькая девочка.
Мы сидим так молча.
Сёма сопит рядом.
В комнате обычный вечер.
И у меня внутри одновременно и боль, и тепло.
Наверное, так теперь и будет.
Перед сном я думаю о том, что сегодня сделала одну важную вещь: не стала снова ломать себя, чтобы маме было удобно. И ещё — позволила себе вспомнить Илью не только через ужас последних дней, а через любовь.
А это, наверное, сейчас самое главное.
А завтра мне выходить в офис. Надо спать....
Продолжение следует... Подпишись!
Можно оставить чаевые, просто потому что это будет приятно и автору и вам.