оглавление канал, часть 1-я
Сердце колотилось, точно после спринтерского забега, по вискам ползли холодные капли пота. Приснится же такое! Но что-то не давало мне успокоиться окончательно. Внутри какой-то голос шептал вкрадчиво: «Ничего не бывает просто так…»
Со стоном, словно древняя старушка, я поднялась с кровати. Не могу сказать, что до появления сестрицы моя жизнь была спокойна и безмятежна. Но сейчас… В общем, ничего «безмятежного» точно не ожидалось. А тут ещё сны какие-то дурацкие! Нет бы приснилось что-нибудь эдакое, жизнеутверждающе-бодрящее, так нет! То ли люди с волчьими головами, то ли волки с человечьими телами, и никакого тебе оптимизма.
Всё ещё размышляя над своим сном, я быстро переоделась и вышла в кухню. Запах подошедшего теста говорил о том, что пора было печь пироги. Затопила печь и занялась тестом. Подобное занятие не терпит суетных мыслей и спешки, поэтому я постаралась выкинуть из головы всё тревожное и загадочное. Постаралась-то я постаралась, но это вовсе не означало, что у меня хорошо получилось.
Когда по дому пополз запах печева, дверь в комнату сестры приоткрылась, и оттуда высунулась растрёпанная голова Зойки. Она потянула носом и, глядя на меня, почему-то шёпотом спросила:
— Готовы…?
Я усмехнулась.
— Готовы, готовы… Сейчас вынимать буду. Умывайся и давай завтракать.
За завтраком мы обменивались ничего не значащими фразами, старательно делая вид, что ничего не случилось. А и правда… ведь пока действительно ничего ТАКОГО не случилось. Но на душе было муторно.
Я стала убирать со стола, и Зойка кинулась мне помогать, при этом старалась заглянуть мне в глаза, будто чувствовала себя в чём-то виноватой. Я старательно делала вид, что её взглядов не замечаю.
Чтобы не толкаться на небольшом пятачке возле мойки, я отошла к столу и, достав небольшую корзинку, выстелила дно чистой тряпицей и стала складывать в неё пирожки, чувствуя себя почти Красной Шапочкой.
Сестрица покосилась на меня и спросила:
— Кому пирожки? — Голос напряжённый, с попыткой казаться безразличным.
Настал самый ответственный момент всей моей «операции». И каким тоном я отвечу… В общем, я постаралась ответить спокойно и даже чуточку небрежно:
— Мне нужно на работу. Мужики сегодня новую деляну начинают, нужно проконтролировать.
Зойка едва заметно ухмыльнулась.
— А пирожки мужикам повезёшь? — Лёгкая горечь, смешанная с недоверием, пытавшаяся прикрыться насмешкой.
Я отмахнулась, стараясь сохранить небрежность тона:
— Мужики обойдутся. Пирожки для бабки Прасковьи. Её избушка как раз по дороге. — И, сбившись с небрежности, добавила, будто оправдываясь: — Нужно пополнить запасы корня лопуха. У неё этого добра навалом, а мне заготовками трав заниматься некогда. Сама знаешь, денег она не берёт, так что пирожки будут в самый раз. — Закончила я вполне естественно: — Хозяйство покорми. Я постараюсь побыстрее, туда и обратно.
Я мысленно выдохнула с облегчением. Особо врать мне и не пришлось, и я очень надеялась, что сестра не обратила внимания на некоторое напряжение в моих жестах.
Зойка кивнула и как-то странно посмотрела на меня. Тихо спросила:
— А ты могла бы сегодня на работу не ездить? Я думала, мы вместе в подклети записи прадеда поищем…
Я скорчила виновато-просительную физиономию и помотала головой:
— Прости… Новая деляна. Сама понимаешь. За мужиками нужен глаз да глаз. — И закончила как можно оптимистичнее: — А завтра с самого утра я в полном твоём распоряжении.
И, чтобы не продлевать эти объяснения, быстренько обулась, схватила с вешалки бушлат, подхватила корзинку и выскочила в сени. Там уже на ходу натянула куртку, путаясь в рукавах, и кубарем, словно за мной гнались черти, скатилась с крыльца.
Аргус, вышедший из своей будки встречать меня, нерешительно мотнул хвостом и тихонько с недоумением гавкнул. Я скороговоркой протараторила:
— Собака, тебя Зойка покормит… — и сама досадливо поморщилась.
Даже мой пёс понял, что веду я себя, мягко говоря, необычно. Уже около самой машины я оглянулась на дом. В окошке маячила бледная Зойкина физиономия. Я с вымученной фальшиво-радостной улыбкой махнула ей рукой.
Хлопнула дверцей уазика, завела двигатель и так нажала на газ, что моя бедная машинка чуть на дыбы не встала, словно ретивый конь, которого пришпорил неумелый ездок.
До конторы я домчала в один момент. Остановилась возле гаража и только тут сообразила, что до Прасковьиного дома на машине не доехать. Там было только два варианта: или пешком, или верхом на лошади. Второй вариант мне нравился больше.
Я развернулась и уже спокойнее поехала в конюшню.
Сегодня была суббота, и все лошади были в стойле. Сторож, он же по совместительству конюх и завхоз, встретил меня у самых ворот. Это был крупный мужчина с густой седеющей шевелюрой и окладистой чёрной бородой, в которой не было ни одного седого волоска. Он прихрамывал на одну ногу, а на правой руке не было двух пальцев. Звали его соответственно внешности — Ставр Фёдорович.
Свои увечья он получил во время валки леса, спасая неопытного мальчишку-сучкоруба. После больницы сильно запил, сделался угрюмым и нелюдимым. Вытащил его из запоя старый лесничий, работавший здесь до меня. Убедил пойти лесником, а заодно и конюхом. После этого Ставр Фёдорович, можно сказать, ожил. Но характер оставался таким же суровым, как и прежде.
Был он неразговорчив, компаний не любил, с мужиками в гараже не балагурил. Но животные его любили. Не было в деревне собаки, которая бы на него залаяла просто так. Лошади слушались его хрипловатого голоса и, словно заворожённые, шли туда, куда было нужно, стоило только ему сказать.
Деревенские бабы за его спиной шушукались, что, мол, он знается с волками и те, как ручные собачонки, ластятся к нему, если повстречаются с ним в лесу. Но я думала, что они, как обычно, преувеличивают. Скорее всего — от зависти, потому что ни на одну деревенскую кумушку он ни разу не посмотрел.
Говорили, что его жена и маленький сын утонули в паводок в реке, которая протекала недалеко от деревни. С тех пор он не женился. Жил он один на самом краю деревни в небольшом домике, построенном ещё его дедом. Большую часть времени проводил или в лесу, или на конюшне, ухаживая за лошадьми.
Ставр Фёдорович с лёгким прищуром смотрел, как я выхожу из машины и иду к нему. На моё бодрое: «Здравствуй, Ставр Фёдорыч!» — он молча кивнул и спросил деловито:
— Карьку оседлать?
Я так же молча кивнула, уже не удивляясь его способности безо всяких слов понимать, что у человека на уме. В конце концов, чем я хуже лошади? Их желания он же «считывает» только по одному их взгляду.
Через некоторое время, подведя ко мне смирную каурую кобылку с незамысловатым именем «Карька», спросил равнодушно:
— Надолго?
В его голосе не было ни любопытства, ни волнения. Но за показным безразличием в его тёмно-серых, чуть прищуренных глазах таилась глубоко запрятанная тревога. Это настораживало и одновременно раздражало. Казалось, что все вокруг знали что-то такое, чего мне не говорили.
Не потому, что мне этого знать было не положено, а словно бы оберегая меня от чего-то. И это, честно говоря, бесило меня ещё больше. Вчера Зинаида с Венькой, сегодня Ставр… Сюда ещё прибавить Зойку со своим непонятным враньём — и картина получалась впечатляющей. Они что, все сговорились, что ли?!
Я сдержанно ответила:
— До вечера… — и протянула ему несколько пирожков, взятых из корзинки.
Бабке Прасковье там ещё много осталось, а Ставру вряд ли кто пироги печёт. Мои пирожки утонули в его огромной, как у медведя, беспалой ладони, а в глубине тёмно-серых глаз что-то дрогнуло.
Губы чуть раздвинулись — то ли в усмешке, то ли в улыбке, — и он пробасил совершенно серьёзно:
— Благодарствую за гостинец, Матвевна…
Меня так и тянуло съехидничать, мол, кушайте, не обляпайтесь, но я сдержалась. Такие люди, как Ставр, ничего и никогда зря не делают и не говорят. Может, мне и вправду не нужно знать чего-то?