оглавление канал, часть 1-я
Я тронула бока лошади, сразу направляя её к лесу. Через деревню вышло бы прямее, да и быстрее, но мне не хотелось афишировать свою поездку в лес. Почему? Да фиг его знает! Не хотелось — и всё!
Лес встретил меня влажной тишиной, запахом прелых листьев, тихим шёпотом ветра в сосновых кронах. Ночной ветер немного разогнал облака, и солнце, просачиваясь жемчужным светом сквозь их прорехи, скупо делилось своим уходящим теплом с засыпающим предзимним лесом. Карька шла неторопливо, аккуратно, словно канатоходец, выбирая место для следующего шага.
Я не обращала внимания на окружающую меня красоту. Мысли у меня были невесёлые. Точнее, их вообще не было. Потому что назвать этим словом то, что сейчас творилось у меня в голове, было нельзя. Но сквозь этот хаос настойчиво пробивался один вопрос: что скрывает Зойка? А главное — почему?
Ведь между нами никогда не было никаких тайн или секретов! А сейчас… Казалось, то, что она скрывает, тяготит её, а ещё — пугает. Она боится. Чего? Ответ был, вроде бы, очевидным: какие-то гады забрали её мужа Славку в заложники. Но нет… Я же видела. Её пугает не это.
Мне даже показалось, что она была уверена: ему не причинят вреда. Не знаю, с чего я так решила. Можно назвать это «чутьём», «интуицией», да чем угодно! Но чувство было именно таким.
Я попыталась сформулировать собственные ощущения. Получилось что-то в высшей степени несуразное. Я бы себя так вела, если бы долгое время от кого-то скрывала какую-нибудь тайну, причём не свою. И вот этот «кто-то» узнал эту тайну, и ему это очень не понравилось. И он потребовал вернуть то, что я так долго от него скрывала, а в отместку умыкнул то, что было мне дорого.
И теперь я боюсь рассказать, что долгое время таилась от близких, потому что… На этом моя фантазия иссякла.
Я сердито тряхнула головой, злясь на себя за подобные глупые мысли. Кобылка подо мной тут же среагировала громким фырканьем. Тяжело вздохнув, я проговорила, обращаясь то ли к лошади, то ли к себе самой:
— Но ведь должна же быть причина, почему она себя так по-дурацки ведёт!
По понятным причинам Карька мне не ответила, а только пошла чуть резвее. Вообще, мне нужно было выбросить все эти глупости из головы, иначе точно кончу плохо где-нибудь в комнате с мягкими стенами.
Изба Прасковьи стояла на берегу небольшого озерка с берегами, заросшими густыми камышами. Питало озеро несколько ручьёв, за счёт чего оно всегда оставалось полноводным. Но названия у него не было. То ли в связи с его незначительными размерами, то ли по причине утраченной памяти. Старое название забыли, а нового не придумали — примерно так.
Несмотря на древность дома знахарки, старым или обветшалым он не выглядел. Напротив. Сложенный из огромных брёвен, с основательным каменным фундаментом, дом словно вырос на этом месте, уходя своими корнями в самую глубь земли.
Крыша поросла толстым слоем плотного зелёного мха, два небольших окна с узорчатыми наличниками смотрели на озеро. Одно маленькое, почти под самой крышей, глядело на лес.
Вдоль глухой стены шёл большой навес, разделённый на две части. Одна была приспособлена под дровяник, во второй сушились многочисленные пучки трав, подвешенных на верёвках. Рядом стояла огромная дубовая чурка и аккуратно связанные пучки коротких верёвок.
Вокруг дома был образцовый порядок. Ни тебе щепок, оставленных после колки дров, ни остатков стеблей после обрезки травы. Дверь с небольшим навесом и невысоким крыльцом смотрела, как и положено, на восток. Возле крыльца рос калиновый куст с остатками рубиновых гроздьев.
Я остановила лошадь возле небольшой коновязи, притулившейся сбоку от дома. Спрыгнула с Карьки, привязала её и, подхватив корзинку с пирожками, направилась к крыльцу.
Но не успела я подняться по ступеням, как дверь распахнулась, и на пороге возникла хозяйка — бабка Прасковья.
Как всегда, статная, с прямой спиной и гордо поднятой головой. Толстая седая коса была несколько раз закручена вокруг головы наподобие княжеского венца. Обычный шерстяной чёрный платок с маленькими красными розочками по краям был завязан на затылке.
Длинное до пят платье из тёмно-серой бязи было перевязано чистым цветастым фартуком с большими карманами, на ногах — мягкие домашние кожаные полусапожки с овчинной опушкой.
Она смотрела на меня, чуть наклонив голову набок. В синих глазах — затаённая усмешка.
Чуть смутившись от неожиданности её появления, я остановилась на всём ходу и пробормотала скороговоркой:
— Будь здрава, бабушка Прасковья…
У меня даже возникло желание поклониться в пояс при этом. Но делать я этого не стала. Просто стояла, переминаясь с ноги на ногу. А внутри зрело желание оставить корзинку на крыльце да бежать отсюда подальше. Ни робкой, ни пугливой меня назвать было нельзя. А тут…
Прасковья тихим грудным, глубоким голосом ответила:
— И тебе здравствовать, дитятко. Проходи… — и сделала скупой приглашающий жест.
Не дожидаясь, пока я отлипну от места, развернулась и вошла в дом. Я покорно потрусила за ней, пытаясь избавиться от накатившего волнения.
Внутри избы всё тоже было чисто и аккуратно. Печь делила большую комнату на две части. Одну часть отделяла от общей комнаты цветастая занавеска из той же ткани, что и фартук на Прасковье. Вторая часть служила кухней, гостиной и прихожей одновременно, как и в большинстве деревенских домов.
Никакой особой мебели здесь не было. По стенам стояли сундуки, накрытые цветастыми домоткаными половичками, а над ними было подвешено множество полок, на которых стояли различные горшочки и склянки с какими-то настоями. Ещё две лавки рядом с деревянным, выскобленным до янтарного цвета столом — вот и вся обстановка дома.
Пахло травами, берёзовым дымком и ещё каким-то терпким запахом варева. В чугунке, стоявшем на печи, что-то тихонько булькало.
Я была не впервые в этом доме, но в этот раз глаза замечали, будто что-то неуловимо сдвинулось в этом пространстве. Не снаружи, внутри. Как будто что-то было так, да не так. Слишком чисто, слишком тихо, слишком спокойно. Казалось, даже воздух был каким-то другим, более густым, словно перед грозой. Потоптавшись возле порога, я поставила корзинку с пирогами и неуклюже проговорила:
— Вот… Пирожков с клубникой напекла.
Прасковья усмехнулась уголком губ и проговорила:
— Значит, чай сейчас будем пить… Чего в дверях стоишь? Проходи, присаживайся. Гость в дом — Бог в дом. — И принялась несуетливо накрывать стол к чаю.
Несколько мгновений я не могла оторвать взгляд от хозяйки. Прасковья двигалась по дому, будто исполняла какой-то диковинный танец. Все её движения были плавными, гармоничными и в то же самое время очень точно выверенными.
Пока я у порога стягивала с ног грязные ботинки, хозяйка успела поставить на стол мисочку с мёдом, корзинку со свежими ломтями серого хлеба и небольшой металлический чайник, больше похожий на заварочный.
Я скромной мышкой уселась на лавку и, преодолевая какую-то невесть откуда взявшуюся робость, выдавила из себя:
— Венька сказал вчера, что ты просила зайти… Ну вот… — И поспешно, будто оправдываясь, добавила: — Вчера не смогла. Дел было много…
Прасковья с молчаливой улыбкой разлила отвар по чашкам, села напротив меня, пододвинув к себе корзинку с пирогами. Откусила кусочек, неторопливо прожевала и покачала головой:
— Вкусные… Евдокия хорошо тебя обучила. Со всей деревни только у неё такие и выходили пироги. Будто слеплены из облаков, да летом начинённые.
Похвала была приятной, но на меня словно столбняк напал. Я молча ждала, обхватив обеими ладонями свою чашку с чаем или отваром, согревая озябшие руки.
Знахарка откусила ещё кусочек, сделала глоток из своей кружки и вдруг, остро глянув мне прямо в глаза, тихо, отрывисто произнесла:
— Зойка явилась?
Скорее не вопрос, а утверждение. Это её «явилась» прозвучало почти как обвинение.
Я кивнула головой, эхом ответив:
— Явилась…
Прасковья усмехнулась:
— Не вижу в тебе радости от приезда сестры…
Я нахмурилась. Нет, я всё понимаю — старших надо уважать и всё такое, но лезть ко мне в душу я повода не давала. Даже наша бабуля себе подобных высказываний не позволяла, уважая нашу свободу мыслей и чувств.
Старая знахарка, заметив мои нахмуренные брови, опять усмехнулась:
— Чего насупилась? Не ради пустого любопытства спрашиваю.
Я кивнула, словно соглашаясь с ней. А потом (у меня это как-то само собой получилось) вдруг выпалила:
— А ты знаешь, кем был наш прадед Евсей?
Прасковья удивлённо вскинула брови. Повторила, будто желая убедиться, что правильно расслышала:
— Кем был ваш прадед?
Я снова кивнула. Она задумалась на несколько секунд, изображая удивление, а потом проговорила с нарочитым недоумением:
— Да кем он был? Как и все здесь. Лён выращивал, лес сплавлял. Кузнечным делом баловался. Хозяйство у Евсея крепкое было… — И, чуть прищурившись, спросила, глядя на меня испытывающим взглядом: — Али ты чего другого от меня услышать ждала?
Я мысленно хмыкнула. Непроста была бабка Прасковья, ох, непроста!
продолжение следует