Предыдущая часть:
Рома всё это время стоял молча. Он поднялся медленно, не глядя на неё, опустив глаза в снег. Руки у него были красными от холода, худые пальцы сжимали края куртки, которая была ему явно велика.
— Пойдём, — резко сказала Елена сыну, хватая его за рукав и дёргая к себе. — Немедленно, слышишь?
— Мам, больно, — тихо сказал Илья, пытаясь высвободиться, но она держала крепко.
Она посмотрела на Рому. Что-то тёмное, злое, неконтролируемое поднялось внутри неё, затмило разум, заглушило голос совести.
— А ты что тут сидишь? — закричала она, поворачиваясь к нему. — Ты ему не друг, понял? Не друг ты ему!
Рома вздрогнул, будто от удара, но не ответил. Он только сжался ещё больше, втянул голову в плечи, словно пытался стать незаметным, раствориться в сумерках.
— Нечего тебе рядом с моим сыном делать, — кричала Елена, уже не слыша себя, не видя, как побелело лицо мальчика. — Нечего тянуть его за собой, нечего отвлекать от учёбы! Он с тобой водиться не будет, понял?
Она сделала шаг к Роме, и мальчик инстинктивно отступил назад, споткнулся о снежный ком, едва удержав равновесие.
— В свою помойку убирайся, заморыш!
«Заморыш» — это слово вдруг показалось Елене Викторовне удивительно точным, подходящим. Она будто нашла наконец определение для всего, что её так тревожило в этом мальчике: худой, бледный, вечно сгорбленный, чужой. Илья резко вырвался из её хватки.
— Мам, не надо! — закричал он, бросаясь к другу. — Не надо так! Рома ничего плохого не сделал, слышишь? Ничего!
Но Елена уже не слышала сына. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на этого мальчика, который медленно развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он шёл и спотыкался, проваливался в снег, но шёл быстро, торопливо, словно боялся, что его догонят и скажут ещё что-то, ещё более страшное.
Илья смотрел ему вслед широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде было столько сочувствия, боли и отчаяния, что если бы Елена заметила это сразу, она бы, наверное, остановилась. Но она не заметила.
Потом он повернулся к матери — так, будто видел её впервые в жизни. Лицо мальчика было бледным, губы дрожали, но он не плакал. В глазах Ильи медленно, необратимо гасло что-то тёплое и доверчивое, что было там всегда.
— Как ты могла? — прошептал он, и голос его был тихим, но в этой тишине слышалось столько боли, что она перекрывала любой крик. — Он же мой друг. Он мой лучший друг, а ты…
Пара слов — и было ясно: что-то сломалось. Навсегда. Илья больше не видел в маме того человека, которому можно доверять, на которого можно положиться. Он отвернулся и, сгорбившись, пошёл к дому, медленно, как старик, волоча ноги по снегу.
Елена осталась стоять на месте. Стыд обжёг её, жаркий и невыносимый, когда ярость отступила и осталось только холодное, пугающее понимание того, что она только что сделала. Она всегда считала себя интеллигентной, разумной, справедливой женщиной. А пять минут назад — орала как базарная баба на чужого ребёнка. На беззащитного, замёрзшего мальчика, который, может быть, и правда не хотел идти домой, потому что там было холодно. Унижала его при собственном сыне, называла заморышком, кричала про помойку. Елена вдруг ясно увидела себя со стороны — растрёпанную, без шапки, в расстёгнутой куртке, с перекошенным от гнева лицом. Это было отвратительное зрелище.
Но мозг тут же, словно защищаясь, начал искать оправдания. Она стала убеждать себя, что делала это для блага сына, что Илья пока не понимает, но потом обязательно скажет ей спасибо. Что она имела право защищать своего ребёнка любыми средствами. Что эта жестокость была необходима.
Обиделся ли Рома на жестокие и несправедливые слова мамы друга, никто так и не узнал. Мальчик уже привык, что к нему относятся с презрением. Крик в их квартире стоял почти постоянно — грубые, пьяные вопли отца, его разборки с матерью. Когда отец был пьян, а мать трезва, они ругались. Когда мать приходила выпившей, она срывалась на детях, и ему, как старшему, доставалось всегда больше. Не потому, что он был в чём-то виноват, а потому, что маленькую сестру пока ещё жалели.
Когда Рома пошёл в школу, он быстро понял, что находиться за её пределами легче. Там не пахло перегаром, там не кричали по ночам, там никто не пытался его ударить просто так, без причины. Он стал задерживаться после уроков, бесконечно гулял, лишь бы не идти домой. Рома везде и всегда чувствовал себя ненужным и лишним. Даже когда в классе дети начали сбиваться в группки — кто с кем дружит, кто с кем играет, — Рома так и остался в стороне, заморышем-изгоем, с которым никто не хотел сидеть за одной партой. Но ему всё равно в школе было лучше, чем дома. С чужими людьми было безопаснее, чем с родными. Здесь его могли не замечать, и это уже было огромным облегчением.
А потом появился Илья. Илья никогда его не обижал, не смеялся, не дразнил, не задавал лишних вопросов о том, почему он ходит в одной и той же куртке, почему у него вечно грязные руки. Просто был самым настоящим другом. С Ильёй можно было болтать о всякой ерунде, смеяться над глупыми шутками или придумывать классные игры.
Однажды Илья, возвращаясь из школы домой, свернул во двор и увидел Рому на детской горке. Тот сидел на самом верху спиной ко двору, ссутулившись, и его худые плечи время от времени вздрагивали. Илья сразу понял: случилось что-то плохое. Его друг плакал.
— Рома, — позвал он, поднимаясь по ступенькам. — Ты чего? Что случилось?
Рома быстро вытер лицо рукавом и отвернулся, чтобы Илья не увидел его красных глаз.
— Ничего, — буркнул он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Всё нормально.
— Я же вижу, — тихо сказал Илья, присаживаясь рядом на холодный пластик. — Что произошло? Расскажи.
Рома молчал, смотрел вниз, на снег, и закусывал губу, чтобы снова не разреветься.
— Да скажи уже, — не отставал Илья. — Не молчи.
— Отстань! — резко сказал Рома, но в голосе не было злости, только усталость и какая-то безысходность. — Всё нормально, не лезь.
Прошло несколько секунд. Потом ещё. И вдруг Рома тихо сказал, не поднимая глаз:
— У меня подошва оторвалась.
Илья нахмурился.
— И что?
— Вчера ещё, — продолжил Рома, и голос его дрогнул. — Я маме не сказал. Она злая была, могла бы отлупить. Сказала бы: сам виноват, что она не обязана за мои глупости отвечать. — Он сглотнул, стараясь сдержать слёзы. — А сегодня в гардеробе старшие заметили, стащили ботинок, оторвали подошву совсем, стали ей в футбол играть.
Илья сжал кулаки, чувствуя, как в груди закипает злость.
— Все смеялись, — прошептал Рома. — А я как дурак стоял. Потом обратно кинули, на пол. Мне было так стыдно, что я даже поднять его не мог. Просто стоял и смотрел.
Он опустил голову, пряча лицо.
— Мне стыдно быть таким, понимаешь? Стыдно, что я бедный и вообще такой заморыш. Что у меня вечно всё разваливается, что я…
Илья молча придвинулся ближе и обнял Рому за плечи. Он несколько раз слышал, как другие дети так обзывают его друга, и каждый раз ему хотелось вступиться, но Рома всегда просил не вмешиваться, говорил, что привык.
— Стыдно? — переспросил Илья. — Стыдно быть злыми идиотами, которые над другими издеваются. А ты? Ты хороший, Рома. Ты лучше, чем все они вместе взятые. Ты слышишь меня?
Рома тихо всхлипнул, уткнувшись лицом в колени.
— Пошли, — вдруг решительно сказал Илья, вставая.
— Куда? — поднял голову Рома.
— Сейчас увидишь.
Он слез с горки и потянул друга за рукав. Мальчики зашли в подъезд ближайшего дома. Илья вытащил из кармана деньги, которые мать дала ему на булочки — сегодня он не успел их купить, так что всё осталось нетронутым.
— Дайте суперклей, — сказал он продавщице, протягивая смятую купюру.
Через несколько минут они снова сидели на горке. Рома снял ботинок, и Илья аккуратно, стараясь не испачкаться, намазал края подошвы клеем.
— Держи крепко, — скомандовал он. — Сейчас прижмём.
Они вместе надавили на подошву, прижимая её к ботинку. Клей ужасно вонял, пары щипали глаза, и мальчишки, морщась, пытались дышать в сторону, чтобы не задохнуться.
— Вот, — наконец сказал Илья, отпуская ботинок. — Будет держаться. Теперь можно идти.
Рома посмотрел на ботинок, потом на Илью, и в глазах его стояли слёзы, но на этот раз другие.
— Спасибо, — тихо сказал он. — Ты… спасибо.
— Не за что, — ответил Илья, улыбаясь. — Мы же друзья, а друзья помогают друг другу. Так папа говорит. Правильно?
Рома молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В тот момент он впервые за долгое время перестал чувствовать себя одиноким. Но теперь, после скандала во дворе, похоже, рядом не будет и Ильи. Рома бежал к своему дому, не оглядываясь, и внутри у него было пусто и холодно, как в тот день, когда он впервые понял, что его семья не такая, как у других. Он понимал маму Ильи — никто бы не захотел, чтобы его ребёнок водился с таким, как он. Но он же не виноват, что родился в этой семье, что его жизнь вот такая. Слёзы беспрестанно текли по лицу, замерзая на ветру, а он смахивал их рукавом, торопясь, пока никто не увидел. Нельзя являться домой зарёванным — отец не любит, когда он плачет.
Ночью Елена долго не могла уснуть. В квартире стояла привычная тишина, но за стеной, в детской, время от времени слышалось тяжёлое дыхание сына. Она сначала пыталась убедить себя, что ей кажется, потом прислушалась внимательнее и поняла: Илья плачет. Сын плакал тихо, стараясь не всхлипывать, чтобы родители не услышали, но справиться с эмоциями не мог — они захлёстывали его, и он задыхался в этой тишине. Елена лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Остановить их не получалось — они текли сами, смывая остатки самоуверенности и правоты, в которых она так старалась себя убедить. Внутри боролись два чувства: жгучий стыд перед чужим мальчиком и липкий страх за собственного сына.
Вечером она всё рассказала мужу. Андрей выслушал молча, и по его лицу было видно, что он далеко не в восторге от услышанного.
— Надо было меня дождаться, — только и сказал он, и в его голосе прозвучало не осуждение, а какая-то усталая горечь.
Елена долго пыталась смахнуть неприятное, давящее чувство собственной неправоты, но оно не уходило. Она ворочалась с боку на бок, сбивала одеяло, прислушивалась к тому, как за стеной постепенно затихает дыхание сына, и наконец провалилась в тяжёлый, тревожный сон.
После того случая Илья сильно изменился. Он по-прежнему ходил в школу и на кружки, смотрел дома телевизор, играл в свои игрушки, но разговаривать с родителями почти перестал. Не то чтобы он демонстративно молчал или хлопал дверьми — нет, просто в доме стало тише. Домой сын теперь приходил строго вовремя, и в первое время этот факт очень радовал Елену. Она даже начала думать, что всё идёт правильно, что её жёсткость пошла на пользу. Илья делал уроки молча, помощи не просил, справлялся своими силами. За ужином сидел тихо, ел аккуратно, глядя в тарелку, и почти не смотрел на родителей. Если они задавали вопросы, отвечал коротко, односложно, но вежливо. Он не ссорился с ними, не кричал, не делал гадостей — просто держал дистанцию, не подпускал к себе близко, как будто между ними выросла невидимая стена.
Отец несколько раз пытался заговорить с ним, пошутить, вспомнить что-то из их общих дел, но натыкался на холодную вежливость.
— Сынок, я тогда была неправа, — пробовала говорить Елена, чувствуя, как тяжело даются эти слова. — Мне нельзя было обзываться, это было жестоко и несправедливо. Я просто испугалась за тебя, понимаешь?
Но Илья не желал это обсуждать. Он подчинился её требованию, перестал гулять с Ромой после школы, и теперь ненавидел себя за это малодушие. А лишние напоминания о том, как он предал друга, только злили, хотя он старался этого не показывать. Поэтому мальчик просто молча уходил к себе, закрывал дверь и садился за стол с учебниками, хотя мысли были далеко. Ему не хотелось слушать объяснения матери — они ничего не меняли.
Со временем Елена обратила внимание на странные мелочи. Сначала это были совсем пустяки, которые можно было списать на забывчивость. Из вазочки на кухне пропадали конфеты — штук по пять-шесть, не больше. Потом куда-то делся кусок сыра, надрезанный накануне. Хлеб заканчивался быстрее обычного, хотя ели они столько же. Она пыталась объяснить это своей рассеянностью, списывала на то, что слишком много суеты в жизни, или думала на Андрея — вдруг он съедает что-то ночью, когда она уже спит. Но однажды, собирая вещи для дачи, она не нашла старый свитер мужа, который лежал в шкафу. Она помнила, что видела его совсем недавно, аккуратно сложенным на полке.
— Андрей, ты свитер куда-то дел? — спросила она между делом.
— Какой? — удивился он, выглядывая из ванной. — Я его не трогал.
— Он же в шкафу был, я точно помню…
Она замолчала, закрывая дверцу, и в этот момент всё встало на свои места. Илья брал еду не для себя — она была уверена в этом. И свитер пропал не случайно. Всё, что исчезало из дома, сын отдавал Роме. Мальчику, который, по его мнению, очень в этом нуждался. Дружба никуда не делась. Она просто стала скрытой, тайной, и от этого Елене стало ещё страшнее. Раньше она хотя бы знала, где Илья и с кем, могла спросить, хоть что-то разузнать. Теперь всё происходило за её спиной, и эта таинственность была её собственной заслугой — прямым следствием того самого скандала во дворе. Пытаясь разорвать связь между Ильёй и этим Ромой, она сделала её только крепче, только сильнее. Она добилась того, что сын перестал ей доверять.
Прошёл месяц. В тот вторник после уроков Илья вышел из школы вместе с ребятами. Их было человек шесть — обычная шумная компания третьеклассников, разгорячённых после занятий. Рома шёл чуть сбоку, как всегда, но не отставал, держался рядом. Куртки расстёгнуты, рюкзаки болтаются за спинами, все румяные и весёлые.
— Слышите? — вдруг крикнул Егор, самый заводной из всех, выбегая вперёд и размахивая руками. — Айда на речку!
— На какую ещё речку? — отозвался кто-то из мальчишек.
— Да на нашу! — Егор широко улыбнулся, довольный, что привлёк внимание. — Она уже вся замёрзла, морозы-то какие стояли! Покатаемся, там лёд почти как стекло, скользко — красота!
— А если провалимся? — засомневался один из мальчиков, понижая голос.
— Да ты что? — фыркнул Егор. — Морозы неделю стояли, тридцатка была. Там уже метр льда, наверное. Ничего не случится, не бойся.
Он сказал это так громко и уверенно, что сомнения у остальных сразу растворились, как утренний туман. Азарт мгновенно захватил умы мальчишек — опасность казалась такой далёкой, а приключение таким заманчивым.
— Побежали! — крикнул кто-то. — Кто последний, тот тормоз!
Илья сначала ничего не сказал. Он шёл рядом с Ромой и смотрел вперёд, туда, где за домами виднелась тёмная полоса реки.
— Пойдём с ними? — тихо спросил Рома, оглядываясь на убегающую компанию.
Илья кивнул, чувствуя, как внутри поднимается неясная тревога. Не хотелось быть тем, кто боится. Нельзя показывать слабость и трусость — он это отлично знал. Тем более перед Ромой, который и так уже столько пережил из-за него.
Компания гурьбой двинулась к перелеску. Они перекрикивались, толкались, смеялись, съезжали с сугробов, подначивали друг друга. Кто-то уже рассказывал, как в прошлом году катался на пруду и умудрился проехать на одной ноге до самого берега. Кто-то хвастался, что умеет прыгать сальто на коньках, хотя никто, конечно, не верил. Холодный воздух обжигал щёки, ноги скользили по утоптанному снегу, и впереди между домами уже угадывалась тёмная полоса реки. Ровная, неподвижная, обманчиво спокойная.
Хрипя из последних сил, Рома всё же вытащил друга. Они отползли подальше от зияющей чёрной полыньи — мокрые, замёрзшие, дрожащие от холода и страха. Только когда между ними и водой оказалось несколько метров белого, нетронутого льда, они остановились, тяжело дыша, хватая ртом морозный воздух. Оба лежали, чувствуя, как мокрая одежда начинает схватываться ледяной коркой, потом кое-как поднялись на ноги.
Именно в этот момент по тропинке наверху, вдоль берега, шли двое мужчин. Они остановились, заметив чёрную дыру во льду и двух мокрых мальчишек, с трудом держащихся на ногах.
— Ты глянь, — сказал один, хмурясь и покачивая головой. — Искупались, видать. Совсем одурели, родители им что, не объясняют?
— Могли бы и утонуть, — буркнул второй, не делая, впрочем, ни шага, чтобы спуститься. — Вовремя вылезли.
— Эй! — крикнул первый, даже не сходя с тропинки. — Домой быстро! Слышали? Вот расскажем родителям, чтобы ремня вам обоим всыпали за такие дела! — пригрозил он, хотя понятия не имел, кто эти мальчишки и где их родители.
Они ещё секунду постояли, глядя сверху на мальчишек, потом развернулись и пошли дальше, спокойно, не оглядываясь. Им даже в голову не пришло спуститься и помочь — мало ли, сами виноваты, нечего по льду шастать.
Продолжение :