РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Осень вошла в силу. Лес стоял жёлтый, красный, рыжий — такой яркий, что глазам больно. По утрам иней серебрил траву, и лужи у крыльца затягивались тонким ледком.
Павел сказал, что надо запасаться на зиму: солить грибы, сушить ягоды, готовить дрова.
Каждое утро он уходил в лес, иногда далеко, и возвращался только к вечеру. Анна оставалась одна.
Теперь он больше не связывал её. Доверие пришло не сразу, но после того, как она ни разу не попыталась бежать, он оставил верёвку в мешке. Анна сама не знала, почему не бежала.
Может быть, потому, что лес вокруг был глухой, а дороги она не знала. Может быть, потому, что страх заблудиться и умереть от холода был сильнее страха перед Павлом.
А может быть, потому, что за эти недели она привыкла к нему. Привыкла к его молчанию, к его рукам, которые по ночам обнимали её, к тому, что он заботился о ней по-своему, пусть грубо, пусть неумело. Привыкла — и уже не представляла, как будет одна.
В тот день Павел ушёл затемно. Сказал, что нашёл в чаще старую пасеку, может быть, там осталось что-то из инвентаря или хотя бы рамки с воском — для свечей.
Анна осталась одна.
Она затопила печку, поставила греться воду, потом взяла ведро и пошла к ручью.
Утро было ясное, холодное.
От избушки к ручью вела тропинка, которую они протоптали вместе, — вниз по склону, мимо старого пня, поросшего опятами, и дальше, к ольховым зарослям, где вода звонко била из-под камней.
Анна любила это время: когда солнце только поднималось над лесом, и воздух был чистый, прозрачный, и казалось, что весь мир замер в ожидании.
Она зачерпнула воды, поставила ведро на камень, поправила платок. И в этот момент услышала голоса.
Сначала она подумала, что ей показалось
. В лесу много звуков — ветер, птицы, треск сучьев. Но голоса были человеческие, мужские, и они приближались.
Анна замерла, вглядываясь в чащу. Сердце её забилось часто, тревожно.
Из кустов вышли двое.
Первый — высокий, тощий, в рваном тулупе и картузе, надвинутом на самые брови.
Лицо у него было длинное, с редкой щетиной, и рта почти не было видно из-под усов.
Второй — пониже, шире в плечах, в засаленной безрукавке, с красным, одутловатым лицом.
Оба были нетрезвы — Анна почувствовала запах самогона ещё до того, как они подошли ближе.
— О, глянь, — сказал тот, что в тулупе, и его узкие глаза упёрлись в Анну. — Жильё человеческое.
А тут ещё и...
Он не договорил, осклабился.
Рот его был пуст — передних зубов не хватало, и улыбка получилась страшная, старческая.
— Ооо, — протянул второй, толкая товарища локтем.
— Поглянь, какую красотку нам с тобой не помешает.
Они двинулись к ней.
Анна попятилась, бросила ведро. Вода расплескалась, залила ей ноги, но она не почувствовала холода — только страх, жгучий, ледяной, сковавший всё тело.
— Не подходите, — сказала она, и голос её прозвучал тонко, чуждо. — Уходите.
Здесь живут люди.
— Люди? — засмеялся беззубый. — А мы и есть люди.
Самые что ни на есть.
Иди-ка с нами, красавица. Погреемся вместе.
Она рванула с места, побежала к избушке.
До крыльца было шагов сорок, не больше. Но они бегали быстрее
. Не успела она добежать до старого пня, как её схватили за руку. Сильная, липкая ладонь сжала запястье, рванула назад.
Анна вскрикнула — коротко, отчаянно.
— Не кричи, — прохрипел тот, что в безрукавке, прижимая её к себе.
От него разило перегаром, луком и кислым потом.
— Пошутим маленько — и отпустим.
— Пусти! — Анна рванулась, ударила его ногой по колену
. Он взвыл, но не отпустил, только сжал сильнее.
— Ох, стерва! — выругался он, перехватывая её за плечи.
Второй, беззубый, подскочил с другой стороны, схватил за волосы, оттянул голову назад.
Анна закричала снова — громко, на весь лес.
Она пиналась, вырывалась, вцепилась зубами в руку того, что держал её, и укусила так сильно, что почувствовала вкус крови.
— А-а-а, сука! — взревел мужик, разжал руки.
Анна вырвалась, рванула к крыльцу, но запнулась о корень и упала, больно ударившись коленями о землю.
Она попыталась встать, но ноги не слушались.
Страх сковал её, сделал тяжёлой, беспомощной
. Она слышала, как они приближаются, слышала их тяжёлое дыхание, матерную брань, и ей казалось, что сейчас всё кончится — кончится так же страшно, как в ту первую ночь, только хуже, потому что их двое и они пьяные, злые, чужие.
— Стой! — раздалось откуда-то сбоку.
Анна подняла голову.
Из-за елей, с той стороны, где была тропа к пасеке, вышел Павел
. Он шёл быстро, тяжело, лицо его было перекошено — не то от быстрого хода, не то от ярости
. В руке он держал топор, который всегда брал с собой в лес.
Мужики замерли. Беззубый первым пришёл в себя, осклабился.
— Слышь, хозяин, — сказал он, разводя руками.
— Мы ничего. Заблудились вот. А тут девка.
Дай погреться, а?
— Уходите, — сказал Павел спокойно, но в этом спокойствии была такая сила, что Анна почувствовала: он не боится.
Совсем.
— Да ладно тебе, — вступил второй, потирая укушенную руку.
— Мы ж по-хорошему. Поделишься — и мы уйдём.
А нет — так по-плохому будет.
— Отдай нам её, — добавил беззубый, кивая на Анну.
— И мы уйдём.
Девка баская, нам с ней повеселиться надо.
Павел шагнул вперёд, заслоняя собой Анну.
Она поднялась на ноги, держась за его спину, и смотрела на мужиков из-за его плеча.
— Не получится, — сказал Павел. — Проваливайте.
— Смотри, хозяин, — беззубый полез за пазуху, вытащил нож — небольшой, но опасный, с широким лезвием.
— Пожалеешь.
Они накинулись одновременно. Первым бросился тот, что с ножом, — беззубый, злой, уверенный в своей силе.
Павел отшатнулся, уходя от удара, и в тот же миг второй, в безрукавке, ударил его кулаком в лицо.
Павел покачнулся, но устоял
. Топор выпал из его руки — он не стал его поднимать, а шагнул вперёд, перехватывая руку беззубого, заносящую нож.
Драка была короткой, но страшной. Павел дрался не так, как дерутся мужики в кабаке — размашисто, с криком
. Он дрался тихо, расчётливо, каждый удар был точен и жесток
. Он вывернул руку беззубого, ударил его локтем в лицо, и тот, захрипев, выпустил нож.
Павел тут же подхватил его ногой, отбросил в сторону, и в тот же миг развернулся ко второму, который уже заносил кулак для удара.
Удар пришёлся Павлу в скулу, но он даже не покачнулся.
Схватил мужика за ворот, рванул на себя, одновременно ударив коленом в живот.
Тот сложился пополам, захрипел. Павел не остановился — добавил локтем по затылку, и мужик рухнул лицом в траву.
Беззубый, шатаясь, попытался встать, но Павел подошёл к нему, схватил за шиворот, поднял и ударил кулаком — раз, другой.
Тот обмяк, повис.
Павел разжал руки, и беззубый сполз на землю рядом с товарищем.
Всё кончилось за несколько минут. Павел стоял посреди поляны, тяжело дыша, и смотрел на поверженных.
Лицо его было разбито: губа рассечена, из неё текла кровь, смешиваясь с потом
. На рукаве рубахи расплывалось тёмное пятно — нож всё-таки достал его, полоснул по предплечью.
Мужики зашевелились.
Беззубый первым пришёл в себя, сел на земле, вытирая разбитое лицо. Второй стонал, прижимая руки к животу.
Павел шагнул к ним, поднял с земли нож, который отбросил, и сунул себе за пояс.
Потом нагнулся, подобрал топор.
— Живо, — сказал он глухо. — Убирайтесь, пока я не передумал.
Они не заставили себя упрашивать. Поднялись, шатаясь, и побрели в лес, оглядываясь и что-то бормоча. Беззубый обернулся у самых кустов, зло сплюнул, но ничего не сказал. Только посмотрел на Павла с такой ненавистью, что Анне стало не по себе.
Но они ушли. Лес сомкнулся за ними, и снова стало тихо.
Павел постоял, глядя им вслед, потом повернулся к Анне.
Она стояла у крыльца, прижавшись спиной к косяку, и мелко тряслась. Зубы её выбивали дробь, колени подгибались, и она никак не могла остановить эту дрожь.
— Жива? — спросил он, подходя.
Она кивнула, но слова не шли.
Он оглядел её — платье разорвано на плече, платок сбился, лицо бледное, глаза дикие.
— Заходи в дом, — сказал он, беря её за руку. Она вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась.
В избушке было тепло.
Павел усадил её на лавку, сам подошёл к печке, подбросил дров. Анна сидела, сжавшись в комок, и смотрела на свои руки — они тряслись, и она не могла их унять. Перед глазами стояли эти лица — пьяные, наглые, и руки, которые хватали её, и запах перегара, и нож в руках беззубого.
— Пей, — Павел сунул ей кружку с водой.
Она взяла, расплескала половину, выпила остальное. Вода была холодная, обожгла горло.
— Ты... — начала она, глядя на его разбитую губу, на порез на руке. — Ты ранен.
— Ерунда, — он махнул рукой, но кровь сочилась, капала на пол. — Перевяжи.
Анна встала, нашла чистую тряпицу, налила в миску воды.
Он сел на лавку, вытянул руку. Она осторожно взяла его за запястье, промыла порез.
Рука у неё дрожала, но она старалась делать всё аккуратно. Порез был неглубокий, но длинный — от локтя почти до кисти.
Она приложила тряпицу, обмотала, завязала.
— Спасибо, — сказал он, когда она закончила.
Она посмотрела на его лицо.
Губа была рассечена, из уголка рта запеклась кровь, на скуле наливался синяк
. Но глаза его, тёмно-синие, глубокие, смотрели спокойно, и в этом спокойствии она вдруг почувствовала себя защищённой. Как за каменной стеной.
— Ты откуда взялся? — спросила она. — Ты же на пасеку ушёл.
— Отошёл недалеко, — сказал он. — Услышал крик.
Вернулся.
Он не добавил больше ничего.
Не сказал, что бросил всё и бежал, не сказал, что перепугался, что чуть не опоздал.
Но Анна поняла это сама.
Поняла, что он услышал её крик и прибежал, не думая ни о чём. Прибежал, чтобы защитить её.
Она вдруг почувствовала, как слёзы подступают к горлу. Не те, сухие, отчаяния, а другие — жгучие, благодарные.
Она попыталась сдержать их, но не смогла.
Заплакала навзрыд, закрыв лицо руками
. Павел растерялся — она видела это по тому, как он замер, как руки его повисли вдоль тела.
Потом он неловко обнял её, прижал к себе.
— Всё уже, — сказал он глухо. — Всё хорошо.
Ушли они. Не вернутся.
Она плакала, уткнувшись ему в плечо, и чувствовала, как его рука гладит её по голове, по спине, как он прижимает её к себе, и ей становится легче.
Страх постепенно отпускал, таял, как утренний туман. Оставалась только усталость, тяжёлая, свинцовая, и чувство безопасности, которого она не испытывала с того самого дня, как впервые увидела его у ручья.
— Не плачь, — повторил он. — Я их прогнал.
Никто тебя не тронет.
Она подняла голову, посмотрела на него. Лицо его было суровым, но в глазах, в этом тёмно-синем взгляде, она увидела что-то новое — не просто защиту, а что-то более глубокое, от чего сердце сжалось.
— Я испугалась, — прошептала она. — Очень.
— Знаю, — сказал он. — Но теперь не бойся. Я здесь.
Он обнял её ещё крепче, и она не сопротивлялась.
Стояла, прижавшись к нему, чувствуя его тепло, его запах — дыма, леса, пота, — и думала о том, что этот человек, который когда-то был для неё только мучителем, теперь стал её защитой.
И она не знала, радоваться этому или бояться. Но одно она знала точно: сегодня, в этот час, он спас её. И за это она была ему благодарна.
Они простояли так долго.
Печка гудела, за окном шумел лес, и где-то далеко, в той стороне, куда ушли те двое, слышался треск сучьев — но он быстро затих.
Анна закрыла глаза и почувствовала, как её тело перестаёт дрожать.
Она выдохнула, успокаиваясь, и тихо сказала:
— Павел...
— Что? — спросил он.
— Ничего, — ответила она. — Просто... спасибо.
Он не ответил.
Только прижал её крепче и уткнулся носом в её макушку.
Она чувствовала, как его дыхание согревает её, и думала о том, что этот лес, этот домик, этот человек — всё, что у неё теперь есть.
И, может быть, это не так страшно, как казалось в первый день.
Вечером они сидели у печки, пили горячий отвар из сушёных ягод, которые Павел принёс накануне.
Он рассказал ей, что нашёл на пасеке несколько рамок с сотами, завтра пойдёт за ними. Говорил спокойно, буднично, как будто ничего не случилось.
Анна слушала, смотрела на его разбитое лицо, на перевязанную руку, и её охватывало странное, незнакомое чувство.
Она не могла назвать его. Не жалость, не благодарность, не страх. Что-то другое, то, что росло в ней день за днём, незаметно, как трава под снегом.
— А ты, — спросила она, когда он замолчал, — ты откуда так драться умеешь?
Он помолчал, помешивая угли в печке.
— Жизнь научила, — сказал он коротко. — Там, где я был, без этого никак.
Она не стала спрашивать, где «там». Она знала — на каторге. И не хотела ворошить его память. Но теперь, после того, что случилось сегодня, она вдруг подумала: а что, если бы он был другим? Что, если бы он не умел защитить ни себя, ни её? Что было бы с ней сейчас, в этой глуши, с этими двумя?
Она поёжилась, отгоняя мысли.
— Ложись спать, — сказал Павел, заметив, что она опять начала дрожать.
— Я покараулю немного.
На всякий случай.
Она легла на нары, укрылась кофтой. Печка гудела, давая тепло, и где-то за стеной ветер шумел в ветвях. Павел сидел у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрел в темноту.
Нож, отобранный у того мужика, лежал у него на коленях.
Анна смотрела на него из полутьмы. В свете догорающей печки он казался ей большим, сильным, надёжным.
Она вдруг подумала: а если бы не он? Если бы она не пошла тогда к деду Матвею, если бы не встретила его у ручья?
Может быть, эти двое пришли бы в деревню, может быть, нашли бы её там, и некому было бы защитить. Страшно было от этих мыслей, но она уже не плакала.
Она смотрела на Павла, на его широкие плечи, на спокойное, настороженное лицо, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Медленно, неумолимо, как меняется лес осенью, когда жёлтый лист сменяет зелёный.
— Иди сюда, — сказала она тихо.
Он обернулся, удивлённый.
— Иди спать, — повторила она. — Я не боюсь.
С тобой не боюсь.
Он помедлил, потом поднялся, подошёл к нарам.
Лёг рядом, как всегда, на спину, положив руки под голову.
Анна повернулась к нему, прижалась, положила голову ему на плечо. Он вздрогнул от неожиданности — она никогда не делала этого первой.
Потом обнял её, притянул к себе, и она почувствовала, как его рука, здоровая, левая, гладит её по волосам.
— Спи, — сказал он тихо. — Всё будет хорошо.
Она закрыла глаза.
В избушке было тепло, сухо, рядом билось его сердце, и Анна впервые за долгое время заснула спокойно, без страха, без тревоги.
Ей снился дом, отец, тётя Марфа, и она шла по знакомой тропе, и солнце светило ей в лицо. А рядом шёл Павел, и она не боялась его.
Она шла с ним, как с тем, кто стал её частью, и лес расступался перед ними, и дорога была светлой.
****
Осень перевалила за половину. Лес стоял золотой, но уже неяркий, а с тихой, увядающей красотой. По утрам лужи замерзали намертво, иней держался на ветках до полудня, и дым из трубы сторожки тянулся прямым, белым столбом — к морозу.
Павел сказал, что скоро выпадет снег, и надо успеть законопатить стены, сложить дров побольше, заготовить еды.
Они работали с утра до вечера: он таскал брёвна, рубил, чинил крышу, она варила, стирала, сушила грибы и ягоды.
Жили тихо, без лишних слов, но в этой тишине росло что-то новое, чему Анна пока не решалась дать имя.
Она заметила, что он стал другим. Не кричал, не ругался, не смотрел волком
. По утрам, уходя в лес, оставлял ей нож — «на всякий случай», а возвращаясь, приносил то горсть брусники, то связку сухих грибов, то кусок холста, который выменял неизвестно где.
И каждый раз, входя в избу, искал её глазами — и, найдя, чуть заметно успокаивался.
Анна тоже менялась.
Она перестала вздрагивать, когда он подходил близко, перестала замирать по ночам, чувствуя его руку на своём плече.
Тело её привыкло к нему, и страх уходил, вытесняемый чем-то другим — тёплым, пугающим и сладким одновременно.
Она ловила себя на том, что ждёт его возвращения, что прислушивается к шагам, что, когда он задерживается, в груди начинает ныть тревога.
Она не понимала этого и не хотела понимать. Слишком больно было то, что случилось в первую ночь, чтобы верить в возможность иного. Но оно приходило — это иное, — и она не могла ему сопротивляться.
Тот вечер она запомнила на всю жизнь. Павел вернулся поздно, промёрзший, с большим мешком. Вывалил на стол картошку, свёклу, даже кусок свиного сала, завёрнутый в тряпицу.
— В крайней деревне выменял, — сказал он, растирая озябшие руки. — Бабка одна дала.
Говорит, зима будет лютая, запасайтесь.
Анна поставила варить суп, он наколол дров, затопил печь погорячее.
Изба быстро нагрелась, и они сели ужинать при свете самодельного светильника — плошки с жиром, в которой плавал фитиль.
Свет был жёлтый, зыбкий, он ложился на лица мягко, смягчая суровые черты Павла, делая его моложе и почти красивым.
После ужина он долго сидел молча, глядя в огонь.
Анна мыла посуду, убирала со стола. Потом села напротив, поджав под себя ноги.
Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают дрова в печке и мыши скребутся под полом.
— Павел, — сказала она неожиданно для самой себя.
Он поднял глаза.
— Ты сегодня какой-то... — она не нашла слова.
— Неспокойный.
Он усмехнулся уголком рта, но усмешка вышла грустной.
— Так и есть, — сказал он. — Думаю. О будущем.
— О каком будущем?
Он помолчал, потом подвинулся к ней, взял за руку.
Ладонь его была горячей, шершавой. Анна не отняла руки.
— О нашем, — сказал он. — Жить-то как-то надо.
Не в лесу же век сидеть. Я человек подневольный, меня ищут. А ты... ты при мне, а должна быть в доме, с детьми, по-людски.
Анна опустила глаза. Сердце её забилось чаще.
— Ты о чём? — спросила она тихо.
— О том, — он привлёк её к себе, обнял, и она не сопротивлялась. — Что ты мне стала... не чужая.
Ты прости меня за ту ночь. Прости, если сможешь. Зверем я был. Голодным зверем.
А теперь... теперь я тебя не трону, если не захочешь сама.
Она подняла на него глаза.
В свете плошки лицо его было серьёзным, даже суровым, но в глазах — в этих тёмно-синих, глубоких глазах — она увидела то, что заставило её сердце сжаться. Мольбу.
Он просил прощения. Он, который мог взять её силой когда угодно, просил, чтобы она сама...
Анна протянула руку и коснулась его щеки.
Он вздрогнул, как от удара. Она чувствовала под пальцами жёсткую щетину, шрам у скулы, и вдруг поняла, что не боится. Совсем.
Что хочет прикоснуться к нему, хочет быть ближе, хочет забыть ту страшную ночь и начать всё заново.
— Не надо просить прощения, — сказала она шёпотом. — Я уже... простила.
Она сама потянулась к нему, и он, не веря, замер, когда её губы коснулись его щеки, потом уголка губ, потом — губ.
Поцелуй был робким, неумелым, но Павел ответил на него так осторожно, словно боялся раздавить что-то хрупкое.
— Анна, — выдохнул он, отстраняясь. — Ты уверена?
Она кивнула, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как по телу разливается жар, незнакомый и сладкий.
Он поднял её на руки, отнёс на нары, уложил на мягкую подстилку из еловых веток и сена.
И в эту ночь всё было иначе. Не было грубой силы, не было боли, не было слёз.
Он был медлителен, осторожен, словно учил её заново, словно впервые показывал, каким может быть мужчина, когда он не зверь, а человек.
Анна чувствовала его руки на своём теле — не хватающие, не ломающие, а ласкающие, и сама отвечала ему, робко, неумело, но искренне.
Она слышала его дыхание, его шёпот, в котором повторялось её имя, и вдруг поняла, что плачет — не от боли, не от страха, а от чего-то другого, огромного, что разрывало грудь.
И он целовал её слёзы, шептал: «Тише, тише, родная», — и она верила ему.
Потом они лежали рядом, укрытые одним тулупом, и она чувствовала, как его рука гладит её волосы, спину, плечи.
Он не спал, смотрел на неё, и в темноте его глаза светились мягким, тёплым светом.
— Не ожидал, — сказал он тихо. — Что ты сама...
— Я тоже не ожидала, — ответила она, и в голосе её прозвучала улыбка, первая улыбка за всё время.
Он поцеловал её в лоб, в щёки, в губы, и она ответила, прижимаясь к нему, чувствуя, как её тело помнит его, как оно уже не боится, а ждёт, ищет, тянется.
В ту ночь они любили друг друга долго и нежно, как будто навёрстывая всё, что было разрушено в первый раз.
И Анна поняла, что это тоже любовь — странная, выросшая из страха и боли, но настоящая.
****
А в Осиповке, за много вёрст от лесной сторожки, горевала деревня. Анну искали уже больше трёх месяцев.
В первый же день, когда она не вернулась, Марфа подняла тревогу. Собрали мужиков, прочесали лес до самого кордона
. Нашли её корзинку, раздавленные лепёшки, опрокинутое ведро.
Дед Матвей, больной, ничего не мог сказать — только плакал и просил простить его, старика.
Следы у ручья вели в чащу, но там потерялись. Искали с собаками, писали в район, приезжал следователь.
Но лес велик, а беглых каторжников по тем временам бродило немало.
Отец Анны, Фёдор Кузьмич, бросил работу в городе, вернулся в деревню. Ходил по лесу днями, звал дочь, пока голос не садился. Состарился он за эти месяцы — согнулся, поседел, осунулся.
Соседи боялись за него: ночами не спал, сидел на крыльце, глядел в сторону леса. А по утрам снова уходил на поиски.
В волости завели дело, но надежд было мало. Говорили, что беглые уходят далеко, за Урал, что девку могли увезти, продать, что искать — всё равно что иголку в стоге
. Но Фёдор Кузьмич не сдавался. Каждое воскресенье ходил в церковь, ставил свечку за здравие дочери, а сам молил только об одном: чтобы была жива.
Где угодно, с кем угодно, но жива.
— Федор, — уговаривала его Марфа. — Может, уж нет её? Может, упокоилась?
— Молчи, — отрезал он. — Чую сердцем — жива. Вернётся. Обязательно вернётся.
Но с каждым днём вера его слабела, и только упрямство держало его на ногах.
****
Анна не знала об этом.
Жизнь в лесу отрезала её от прошлого, как ножом. Дни шли однообразные, но теперь они не тяготили её.
Она научилась видеть красоту в тумане над ручьём, в инее на ветках, в том, как солнце садится за дальние сосны.
И ещё она научилась ждать Павла, прислушиваться к его шагам, радоваться, когда он возвращался.
Перемена произошла не сразу. Сначала она списала усталость на осеннюю хмарь, на то, что плохо спит.
Но когда её стало тошнить по утрам, а запах жареного сала, который она так любила, вдруг сделался невыносимым, она поняла. Испугалась сначала, потом притихла, прислушиваясь к себе. Внутри неё росло что-то новое, и она чувствовала это всем телом.
Сказала ему не сразу.
Дня три ходила, собиралась с духом. Боялась не того, что он откажется, а того, что не захочет. Он и так всё время твердил: «Надо уходить, нельзя здесь зимовать». А с ребёнком — куда? И что он скажет? Ребёнок от каторжника, от беглого, от того, кто...
Она сказала вечером, когда он вернулся с охоты. Сидели у печки, он хлебал горячий суп, она смотрела на него и не решалась. Потом положила руку на живот и сказала тихо:
— Павел, я, кажется, понесла.
Ложка замерла у его рта. Он поднял на неё глаза, и в них было такое изумление, словно она сказала, что лес вокруг превратился в город.
— Что? — переспросил он глухо.
— Ребёнок, — сказала она, и голос её дрогнул. — У меня будет ребёнок. Твой.
Он поставил миску на стол, долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на её живот, ещё плоский, незаметный.
Руки его дрожали, когда он протянул их к ней.
— Анна, — выдохнул он. — Ты... правда?
— Правда, — она взяла его руки, положила себе на живот. — Вот, чувствуешь?
Пока не шевелится, но я знаю.
Он сидел, не дыша, и смотрел на свои руки на её животе.
Лицо его, обычно суровое, разгладилось, и Анна увидела в нём что-то детское, беззащитное.
— Ребёнок, — повторил он, и голос его сел. — У меня... ребёнок. Никогда не думал...
Он вдруг обнял её, прижал к себе, и Анна почувствовала, что его плечи вздрагивают.
Павел плакал. Тот самый Павел, который не боялся ни зверей, ни людей, ни ножа, плакал, уткнувшись ей в плечо, и не стыдился слёз.
— Спасибо, — шептал он. — Спасибо тебе, Анна. Я всё сделаю, ты не бойся. И дом будет, и всё.
Я работать пойду, руки-ноги целы. Только бы ты... только бы вы...
Она гладила его по голове, по твёрдым, спутанным волосам, и чувствовала, как её собственное сердце наполняется чем-то огромным, светлым.
Она простила его. Простила за ту ночь, за боль, за страх. Потому что сейчас, здесь, в этой лесной сторожке, он был другим. И ребёнок, который рос в ней, делал их не чужими, а родными.
****
Той же ночью, когда они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, Павел заговорил впервые о своей жизни.
— Ты спрашивала, — сказал он тихо. — За что меня, кто я. Хочешь, расскажу.
Анна молча кивнула, хотя в темноте он не мог этого видеть.
— Родом я из-под Воронежа, — начал он. — Отец кузнецом был, мать по дому.
Жили бедно, но ладно.
Выучили меня, грамоте обучили.
Я в люди хотел, в город подавался. На завод поступил, выучился на слесаря.
Женился рано, на Любке
. Красивая была, весёлая. Думал, навек.
Он помолчал, и Анна чувствовала, как напряглось его тело.
— А она... не такая оказалась.
Ей подарки нужны были, наряды, веселье. А я рабочий человек, от зарплаты до зарплаты
. Стал замечать, что поглядывает на других. А потом и вовсе... ушла. К начальнику цеха. При деньгах он был, при должности.
Голос его стал глухим, и Анна чувствовала, как в нём поднимается старая, давняя боль.
— Я тогда запил.
Работу потерял, по друзьям шатался. А однажды в кабаке встретил его — того начальника.
И Любку с ним. Она посмотрела на меня... как на пустое место.
Я не стерпел. Ударил его.
А он упал, головой об угол... — Павел замолчал, и Анна поняла, что дальше было самое страшное.
— Умер? — спросила она шёпотом.
— Нет, — ответил он. — Но покалечился сильно. Нога не ходила, речь потерял. Мне дали пять лет
. А Любка... она даже на суд не пришла. Сказала, что не знает меня, что я чужой.
Сразу после приговора заявление подала, чтобы брак распался.
Он замолчал надолго. Анна лежала рядом, чувствуя его дыхание, и не знала, что сказать. Жалость сжимала её сердце, но не та, брезгливая, а глубокая, материнская.
— Там, на каторге, — продолжал он, — я понял одно: никто мне не нужен. Никто не ждёт.
И озверел. Дрался, не подчинялся, срок мне добавляли.
Бежал два раза, ловили. А в третий... в третий ушёл. И вот, встретил тебя.
Он повернулся к ней, обнял, прижал к себе.
— Не знаю, как вышло, — сказал он. — Что ты меня... простила.
Я ведь зверем был. Но теперь... теперь я другой. Ты меня другой сделала. И ребёнок.
Анна заплакала, и он целовал её слёзы, как тогда, в первую их ночь, но теперь это было иначе.
— Не плачь, — шептал он. — Не надо. Всё позади. Теперь у нас будет жизнь.
Я тебе всё возмещу, Анна. Век работать буду, чтобы ты ни в чём не нуждалась.
Только бы ты была рядом.
Она обняла его, прижалась к его груди, и думала о том, что судьба свела их не случайно. Оба потерянные, одинокие, они нашли друг друга в этом глухом лесу, и теперь их связывало больше, чем страх и боль.
Их связывал ребёнок, и надежда, и то, что она, Анна, сама выбрала его сегодня, сама пришла к нему, сама открыла своё сердце.
— Я не уйду, — сказала она. — Буду с тобой. Где бы мы ни были.
Он не ответил, только прижал её крепче, и Анна чувствовала, как его сердце бьётся у её щеки — ровно, спокойно, как бьётся сердце дома, в который наконец вернулись.
***
Утром он встал раньше обычного, затопил печь, сварил кашу.
Анна проснулась от запаха дыма и чего-то сладкого — он раздобыл где-то мёда и положил ей в чашку.
Она улыбнулась, глядя, как он суетится, непривычно ловкий и в то же время какой-то домашний, свой.
— Ты чего? — спросила она, принимая чашку.
— Ничего, — он сел напротив, смотрел на неё в упор. — Радуюсь. Всю жизнь злым был, а теперь... не могу нарадоваться.
Она ела кашу, и он смотрел, и она вдруг почувствовала, что впервые за долгое время ей спокойно. Не страшно, не тревожно. Просто спокойно, как тогда, в детстве, когда мать была жива и мир казался большим, добрым, безопасным.
— Павел, — сказала она, отодвигая миску. — А что дальше? Зима близко. Как мы здесь?
— Не бойся, — ответил он. — Я всё устрою. Дров накололи, еды запасли, стены законопатим. Перезимуем. А весной... весной видно будет. Может, в другое место уйдём. Может, осядем где. Я работать хочу, Анна. Чтоб ты в тепле была, в достатке.
Он взял её за руку, поцеловал пальцы — один, другой, третий.
— Ты только береги себя, — сказал он. — И его. Самого главного.
Анна улыбнулась, положила его руку себе на живот.
— Будем беречь, — сказала она. — Все вместе.
За окном начинался новый день. Солнце поднялось над лесом, заливая поляну розовым светом. Иней на ветках сверкал, как бриллианты, и где-то далеко стучал дятел — ровно, спокойно, как отсчитывал время новой жизни, которая начиналась для них в этой глухой лесной сторожке, среди сосен и берёз, под высоким осенним небом.
. Продолжение следует.
Глава 4