РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Дни потянулись однообразные, долгие, похожие друг на друга, как капли дождя на стекле.
Анна потеряла счёт времени: она знала только, что ночи становятся холоднее, а дни — короче, но не могла сказать, сколько дней прошло с того утра, когда она проснулась в его объятиях.
Может быть, неделю, может быть, две.
Они жили в лесу, переходя с места на место.
Павел выбирал глухие овражки, скрытые от посторонних глаз, рядом с ручьями, чтобы вода была под рукой.
Он устраивал временный стан: натягивал между деревьями еловый лапник, чтобы укрыться от дождя, выкладывал камнями очаг, чтобы огонь не разбегался.
Всё делал быстро, умело, молча. Анна сидела в стороне, смотрела на его руки, на то, как ловко они управляются с сучьями, и невольно завидовала — она не умела ничего.
В городе, а потом в деревне, за неё всё делали отец, соседи, сама жизнь, устроенная и понятная.
Здесь же она была беспомощна, как ребёнок.
Павел уходил иногда, оставляя её одну.
Перед уходом он доставал из мешка, который где-то раздобыл, тонкую верёвку и связывал ей руки за спиной
. Делал это молча, сосредоточенно, не глядя в глаза.
Анна сначала сопротивлялась, вырывалась, плакала, но он только крепче затягивал узлы.
— Не балуй, — говорил он хмуро. — Вернусь — развяжу.
— Я не сбегу, — шептала она. — Куда я сбегу? Леса не знаю.
— Знаю, — отвечал он. — А всё равно. Так спокойней.
Он связывал ей руки, проверял, не слишком ли туго, поправлял, если жмёт, и уходил.
Анна оставалась сидеть на лапнике, привалясь спиной к дереву, и пробовала развязаться.
Пальцы немели, верёвка впивалась в запястья, но узлы, затянутые его сильными, привычными руками, не поддавались.
Она тёрлась о кору, пытаясь перетереть верёвку, но та была крепкой, новой.
Слёзы злости накатывали, она всхлипывала, дёргалась, но всё было бесполезно.
А потом она уставала, затихала и сидела, глядя в одну точку, прислушиваясь к лесным звукам, боясь, что вместо него придёт кто-то другой — зверь или человек, — и она окажется беспомощной.
Но Павел возвращался всегда раньше, чем она ожидала.
Она ещё не успевала как следует испугаться, а уже слышала его шаги — тяжёлые, уверенные, ломающие сухие ветки.
Он выходил на поляну, оглядывался, видел, что она на месте, и его лицо чуть-чуть смягчалось.
— Сидишь? — спрашивал он буднично.
— А куда я денусь? — отвечала она с горечью.
Он подходил, развязывал верёвку, растирал ей запястья.
Делал это неловко, но осторожно, словно боялся сделать больно. Потом выкладывал из мешка то, что принёс.
Однажды это был кусок хлеба и сала, завернутые в тряпицу, в другой раз — картошка, лук, даже горсть муки в узелке.
Анна удивлялась: откуда в глухом лесу хлеб, сало, мука?
Она спрашивала, он отмалчивался или отвечал односложно: «Нашёл», «Достал».
Потом она догадалась: он ходил в деревни. Рисковал, крал или выменивал что-то, подходил к людям, зная, что его ищут.
И каждый раз, уходя, связывал её, чтобы она не сбежала, не испортила всё.
Анна думала об этом, сидя у костра, и чувства её путались.
Она ненавидела его за то, что он сделал с ней в первую ночь, за верёвку, за эту лесную неволю
. Но в то же время понимала: он мог бы бросить её, уйти один, ему было бы легче.
Но он не бросал.
Тащил с собой, кормил, даже заботился по-своему.
И это «по-своему» пугало её больше, чем злоба, — она не знала, как к этому относиться.
Вечерами, когда лес темнел и отовсюду начинал тянуть холод, Павел разжигал большой костёр
. Он делал это всегда в одном и том же месте, обкладывая огонь камнями, чтобы жар держался дольше.
Анна сидела рядом, глядя, как пламя пожирает сухие сучья, и слушала, как он готовит.
Готовил он просто, но сытно. Картошку запекал в углях, лук жарил на плоском камне, если было сало, крошил его туда же.
Муку разводил водой, месил лепёшки и пёк на раскалённых камнях
. Анна смотрела на его руки — чёрные от сажи, с обломанными ногтями, — и не могла поверить, что эти же руки в первую ночь...
Она отворачивалась, сжимала кулаки, чтобы не заплакать.
Ела она мало, стараясь не смотреть на еду как на праздник.
Брала кусочек, откусывала по крошке, долго жевала, не торопилась.
Павел косился на неё, но ничего не говорил.
Сам ел жадно, быстро, иногда давился и кашлял.
Анна машинально протягивала ему воду, он брал, пил, кивал и снова налегал на еду.
Однажды, когда они уже несколько дней жили на новом месте — у небольшой, но быстрой речки, Павел сказал:
— Искупаться надо.
В бане не были, а чистота нужна.
Он первым разделся, вошёл в воду, по пояс, окунулся, фыркая, как морж. Анна стояла на берегу, отвернувшись, и чувствовала, как жар заливает щёки.
Он вышел, вытерся своей рубахой, оделся и сказал:
— Теперь ты. Иди, я не смотрю.
Он отошёл к дереву, сел, повернувшись спиной.
Анна долго мялась, потом, убедившись, что он не оборачивается, быстро скинула платье, которое он где-то раздобыл, и вошла в воду.
Река была холодная, но приятная. Она мылась долго, с наслаждением, тёрла кожу песком, промывала волосы, смывая с себя лесную грязь, пот, запах дыма.
Ей хотелось остаться в воде навсегда, чтобы никто не видел, не трогал, не связывал.
— Скоро там? — окликнул он.
Она вышла, быстро натянула мокрое платье, дрожа от холода и стыда. Павел принёс её вещи, которые снял накануне, и они вместе постирали всё в реке — его порты, рубаху, её платье, развесили на кустах сушить. Сидели у костра почти голые, прикрываясь лапником, и молчали. Анна смотрела на свои вещи, колышущиеся на ветру, и думала о том, что дома, в Осиповке, у неё был сундук с платьями, тёплый платок, башмаки на резиновом ходу.
Всё это осталось там, в другой жизни.
Через несколько дней, когда вещи просохли, Павел снова ушёл на долгую вылазку.
Вернулся он под вечер, и Анна увидела, что мешок его полон, как никогда.
Он выложил на лапник платье — ситцевое, в мелкий цветочек, не новое, но чистое, тёплую кофту на пуговицах, даже чулки и ботинки — маленькие, на шнуровке, почти новые.
Себе он принёс тёмную рубаху, жилет и сапоги, изрядно поношенные, но крепкие.
— Примерь, — кивнул он на платье.
Анна взяла вещи, отошла за дерево, переоделась
. Платье было ей великовато, но она подпоясалась верёвкой, кофта грела, ботинки почти не жали.
Она вышла, и Павел окинул её взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Хорошо, — сказал он. — Баба как баба.
Он тоже переоделся — в чистой рубахе, подпоясанный, в сапогах, он выглядел почти как обычный мужик, если бы не дикий, настороженный взгляд и шрамы на руках.
Анна смотрела на него и впервые подумала: кем он был до каторги? Может, тоже ходил в чистом, может, имел семью, дом. Она хотела спросить, но не решилась.
В те дни она часто думала о доме.
Ей снилась изба, чистые половицы, запах кваса и пирогов, отец, который сидит у окна с газетой.
Просыпалась она в лесу, на жёстком лапнике, и первое, что чувствовала, — это комариный писк над ухом, сырость земли и запах дыма.
Ей хотелось отоспаться в тепле, на настоящей кровати, под одеялом, чтобы никто не кусал, не жужжал, не лез в лицо.
Но вокруг был лес, и ночи становились всё холоднее.
Спали они у костра, на подстилке из еловых веток.
Павел укладывался рядом, спиной к огню, а её притягивал к себе, чтобы она грела его или он грел её — она не понимала.
Сначала она сопротивлялась, отодвигалась, замирала, чтобы не касаться его тела
. Но к утру холод пробирал до костей, зубы начинали выбивать дробь, и она сама, против воли, прижималась к нему, ища тепла.
Он обнимал её во сне — или не во сне, она не знала.
Руки его обхватывали её плечи, притягивали к груди, и он накрывал их обоих своей рваной поддёвкой. Анна чувствовала, как бьётся его сердце, как дыхание согревает её макушку, и постепенно переставала дрожать
. Тепло его тела, жаркое, мужицкое, разливалось по спине, по ногам, и она проваливалась в сон — тяжёлый, без снов, от которого не хотелось просыпаться.
Он не трогал её по ночам после той первой.
Спал рядом, обнимал, иногда прижимал к себе крепче, но не делал того, что в первую ночь
. Анна не понимала, радоваться этому или бояться.
Может быть, он ждал, когда она привыкнет? Или насытился? Или то, что случилось тогда, было только голодом, а теперь, когда голод утолён, он стал другим?
Она не знала, и от незнания становилось ещё страшнее.
Однажды ночью она проснулась от того, что он гладит её по голове. Нежно, медленно, как гладят ребёнка.
Анна замерла, не открывая глаз, боясь спугнуть это движение.
Он думал, что она спит, и позволил себе эту ласку — тихую, невесомую. Потом убрал руку, вздохнул и отвернулся.
Анна долго лежала, глядя в темноту, и слёзы текли по её щекам беззвучно.
Она не знала, почему плачет: от жалости к себе, от этого неожиданного жеста или оттого, что вдруг поняла — этот страшный, чужой человек тоже может быть каким-то другим. И от этого понимания становилось только тяжелее.
Утром он встал рано, развёл костёр, сварил похлёбку из остатков картошки и лука.
Анна сидела у огня, сонная, неприбранная, с опухшими от слёз глазами.
Он протянул ей миску — самодельную, из бересты, — и сказал:
— Ешь. Сегодня дальше пойдём. Надо уходить отсюда.
— Куда? — спросила она тихо.
— Подальше. Здесь уже небезопасно.
Она взяла миску, подула на горячую воду, отхлебнула.
Вкус был горьковатый, но она уже привыкла. Она ела медленно, аккуратно, собирая с ложки каждую каплю. Павел смотрел на неё, потом отвел глаза.
— Ты не думай, — сказал он глухо. — Я тебя не брошу. И не обижу больше. Если не будешь дурить.
Анна подняла на него глаза.
Он сидел, сгорбившись, и смотрел в огонь. Лицо его было суровым, но в глазах, тёмно-синих, глубоких, она увидела что-то, чего не замечала раньше — неуверенность, почти робость.
— А если буду дурить? — спросила она, и сама удивилась своему голосу — спокойному, почти равнодушному.
Он посмотрел на неё, и тень усмешки скользнула по его губам.
— Не будешь, — сказал он. — Умная ты. Поняла уже, что некуда тебе бежать.
Лес большой, а я в нём хозяин.
Она не ответила.
Доела похлёбку, вытерла губы тыльной стороной ладони и отвернулась.
В душе её боролись два чувства: страх и какая-то странная, незнакомая покорность.
Она не знала, победит ли когда-нибудь одно другое, но пока они жили в лесу, а лес был его домом. И она была в его власти — такой же, как эти деревья, как эта река, как этот огонь, который он умел добывать из сухого дерева и камня.
Павел собрал нехитрый скарб, затушил костёр, присыпал золой, чтобы не было дыма. Потом подошёл к ней, взял за руку.
— Идём, — сказал он. — Пора.
Она встала, поправила на себе платье, одёрнула кофту. Взглянула на лес — высокий, тёмный, враждебный, и вдруг подумала, что он уже не кажется ей таким чужим, как в первый день. Может быть, потому, что она уже знала: этот лес — её тюрьма. А может быть, потому, что в этой тюрьме был кто-то, кто кормил её, согревал ночами и связывал ей руки, чтобы она не сбежала, но при этом растирал замёрзшие запястья и смотрел на неё иногда таким взглядом, от которого у неё сжималось сердце.
Она взялась за конец его ремня, как он велел, и пошла следом, в глубь леса, туда, где их ждали новые дни — такие же, как эти, похожие и непохожие, полные тоски по дому, страха, усталости и того странного, невысказанного, что росло между ними в тишине лесных ночей.
*****
Осень подступала незаметно, но неумолимо.
Анна заметила это сначала по утрам: трава стала седой от инея, и когда она выходила из-под лапника, ноги стыли на холодной земле. Потом изменился свет — жёлтый, косой, он уже не грел, а только слепил глаза, пробиваясь сквозь поредевшую листву. Лес шумел иначе: не глухим, летним гулом, а сухим, тревожным шелестом, словно предупреждая о чём-то.
Павел хмурился с каждым днём всё больше.
Он подолгу сидел у костра, глядя на небо, нюхал воздух, о чём-то думал. Анна заметила, что он стал чаще уходить на разведку и возвращаться всё более мрачным.
Однажды вечером, вернувшись с очередной вылазки, он сказал коротко:
— Надо искать жильё. Крышу над головой. Иначе дожди — и конец.
— Где же мы найдём жильё в таком лесу? — спросила Анна.
— Где-нибудь, — ответил он уклончиво.
— Есть тут избушки старые, лесники раньше ставили. Может, что уцелело.
Они снялись с места на рассвете. Павел шёл быстро, уверенно, как человек, который знает лес.
Анна едва поспевала за ним, путаясь в длинном подоле, цепляясь за корни и сучья.
Она уже привыкла к этим переходам — ноги её огрубели, руки покрылись царапинами, которые она перестала замечать.
Она шла и думала только об одном: чтобы скорее остановиться, сесть, согреться.
Они блуждали по лесу два дня. Павел забирался всё глубже, сворачивал в такие дебри, где, казалось, никогда не ступала нога человека. Анна уже перестала понимать, где они находятся.
Вокруг был один и тот же лес — высокие сосны, замшелые валуны, чёрные омуты лесных ручьёв. Несколько раз они натыкались на старые, полуразвалившиеся шалаши, но Павел только качал головой.
— Не годится. Крыши нет, стены гнилые. От дождя не спасёт.
На вторую ночь они снова спали под открытым небом, прижавшись друг к другу.
Ночь была холодная, звёздная, и Анна никак не могла согреться, даже в его объятиях.
Она лежала, смотрела на небо и думала о доме — о печке, о тёплом одеяле, о запахе пирогов, который всегда стоял в избе по воскресеньям. Ей казалось, что всё это было не с ней, что та Анна, которая жила в Осиповке, умерла в ту первую ночь, а теперь здесь, в лесу, живёт кто-то другой — чужой, незнакомый.
На третий день, когда Анна уже совсем выбилась из сил, Павел вдруг остановился, поднял руку, веля ей замереть.
— Слышишь? — спросил он шёпотом.
Она прислушалась.
Лес шумел, но в этом шуме ей почудилось что-то ещё — глухой, ровный звук, похожий на человеческую речь.
Она испуганно посмотрела на Павла, но он не выглядел встревоженным.
— Ручьи, — сказал он. — Много ручьёв. А где вода — там и жильё искали.
Он свернул с тропы и пошёл на звук, раздвигая кусты.
Анна за ним. Вскоре деревья расступились, и они вышли на небольшую поляну, окружённую старыми елями. Посередине поляны стояла избушка.
Она была маленькая, почерневшая от времени, с покосившейся трубой и дверью, которая висела на одной петле.
Крыша её провалилась местами, но в целом держалась. Окна, маленькие, как бойницы, были затянуты чем-то тёмным — то ли пузырём, то ли старой тряпкой. Вокруг избушки разрослась крапива, выше человеческого роста, и малинник, уже отцветший.
Павел обошёл домик кругом, осмотрел стены, потрогал рукой брёвна.
— Крепкая, — сказал он. — Лет десять стоит, не меньше.
А может, и больше. Хозяин, видно, ушёл да так и не вернулся.
Он толкнул дверь — та со скрипом подалась, и они вошли внутрь.
В избушке было сумрачно и сыро. Пахло затхлостью, прелой древесиной и мышами.
Анна огляделась: одна комната с маленькой печкой-буржуйкой в углу, деревянная лавка вдоль стены, стол, сколоченный из толстых досок, и нары, покрытые истлевшим сеном. В углу стояла кадушка, пустая, и висело на гвозде ржавое ведро.
Павел подошёл к печке, заглянул внутрь.
— Труба цела. Можно топить. — Он обернулся к Анне.
— Ну что, будем здесь жить?
Анна молчала.
Она смотрела на эту развалюху, на грязные стены, на провалившийся потолок, и вдруг почувствовала, как слёзы подступают к горлу.
Она ждала жилья, мечтала о крыше, но эта конура, эта лесная нора казалась ей концом всего — концом надежды на возвращение, концом надежды на то, что когда-нибудь всё это кончится.
— Не реви, — сказал Павел, заметив её слёзы. — Дом не дворец, но зимовать можно.
Печь сложим, стены законопатим. Лучше, чем под ёлкой мёрзнуть.
Он вышел, и Анна осталась одна.
Она стояла посреди избушки, слушая, как ветер гудит в трубе, и смотрела на паутину, которая свисала с потолка.
Ей хотелось упасть на пол и завыть от тоски, но она сдержалась. Вытерла слёзы, подобрала подол и принялась за уборку.
Первым делом она вынесла на улицу истлевшее сено, которым были укрыты нары. Потом нашла берёзовую ветку и смела паутину с углов.
Павел вернулся с охапкой сухой травы и еловых веток, набросал их на нары — получилась мягкая, душистая подстилка.
— На первое время сойдёт, — сказал он. — А потом, может, сена где добуду.
Он приладил дверь на место, подбив её деревянным колышком, чтобы закрывалась плотнее.
Потом натаскал дров, сложил в поленницу у стены.
Анна тем временем протёрла стол, лавку, подмела пол.
В избушке стало чище, но сырость оставалась.
Павел разжёг печку.
Сначала повалил дым, и они закашлялись, выскочили на улицу. Но когда труба прогрелась, дым потянуло наверх, и в избушке стало тепло.
Анна вошла и почувствовала, как её охватывает незнакомое, почти забытое чувство — тепло, идущее от стен, от печки, от закрытой двери. Она остановилась посреди комнаты, закрыла глаза и глубоко вздохнула.
— Ну как? — спросил Павел, стоя на пороге.
— Хорошо, — ответила она тихо. — Только... мыши, наверное, есть.
— Есть, — кивнул он. — Но мы их переживём.
Кота бы, да где ж его взять.
Он засуетился по хозяйству, как настоящий хозяин.
Вытащил из мешка остатки припасов — немного муки, горсть крупы, луковицу, — поставил на стол. Потом взял ведро и ушёл к ручью за водой.
Анна осталась одна впервые за долгое время без верёвки на руках. Она могла бы выйти, уйти в лес, попытаться найти дорогу. Но она даже не пошевелилась. Сидела на лавке, грела руки у печки и слушала, как потрескивают дрова.
Бежать было некуда. Лес вокруг стоял глухой, чужой, и она знала, что заблудится в первый же час. А здесь была крыша, тепло и человек, который, как бы страшно ни началось, теперь заботился о ней.
Павел вернулся с водой, поставил ведро на стол, достал котелок.
— Сейчас похлёбку сварим, — сказал он. — Первый ужин в новом доме.
Он говорил это буднично, даже весело, и Анна вдруг поймала себя на мысли, что впервые за всё время слышит в его голосе что-то похожее на спокойствие.
Он тоже устал от леса, от ночёвок под открытым небом, от вечного страха погони. И теперь, когда у них появилась крыша, он словно немного оттаял.
Он сварил густую похлёбку, разлил по мискам. ( нашлись в сторожке).
Ели они молча, сидя у печки. Анна смотрела на огонь, на языки пламени, которые лизали дверцу буржуйки, и чувствовала, как тепло разливается по телу, расслабляет мышцы, снимает напряжение последних дней.
Она впервые за долгое время не боялась комаров, не мёрзла, не ждала рассвета, чтобы согреться. Она сидела на лавке, в чистом платье, и ела горячий суп, как дома, в Осиповке. Только дома не было. Был лес, была избушка, был он — Павел, который сидел напротив и смотрел на неё странным, задумчивым взглядом.
— Что? — спросила она, заметив его взгляд.
— Ничего, — ответил он и отвернулся. — Доедай, ложись.
Завтра дел много.
Он вышел на улицу, и Анна слышала, как он возится у крыльца — что-то подправляет, подбивает. Она осталась одна, прибрала со стола, вымыла миски в ведре.
Потом подошла к нарам, потрогала подстилку из еловых веток и сухой травы.
Пахло хвоей и лесом. Она легла, укрылась своей кофтой, и впервые за долгое время не чувствовала под спиной твёрдой земли, не слышала ночных шорохов леса, пугающих своей близостью.
Вернулся Павел, закрыл дверь, задвинул щеколду.
Подошёл к печке, подбросил дров. Свет от огня падал на его лицо, на руки, и Анна смотрела на него из полутьмы, не отрываясь.
Он казался ей сейчас не страшным, не чужим — просто усталым, измученным человеком, который тоже искал тепла и покоя.
— Подвинься, — сказал он.
Она подвинулась к стене. Он лёг рядом, на спину, положил руки под голову.
Долго молчал, глядя в потолок.
Анна лежала, прижавшись к стене, и ждала. Она знала, что он может её тронуть, и готовилась к этому, как к неизбежному. Но он не трогал. Только сказал тихо:
— Спи. Завтра рано вставать.
Она закрыла глаза.
В избушке было тепло, сухо, и где-то под полом возились мыши, но этот звук казался почти домашним. Печка гудела, стены защищали от ветра, и Анна чувствовала, как напряжение последних дней отпускает её, как тело тяжелеет, проваливается в сон.
Проснулась она от того, что кто-то гладил её по голове.
Она не открыла глаз, но почувствовала его руку — осторожную, невесомую.
Он думал, что она спит, и позволил себе эту ласку — провёл пальцами по её волосам, коснулся щеки, потом убрал руку. Анна слышала, как он вздохнул, повернулся на другой бок и затих.
Она долго лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к его дыханию. Он спал.
Она открыла глаза и посмотрела на его спину, на широкие плечи, на затылок с тёмными, спутанными волосами. В тусклом свете догорающей печки он не казался страшным. Она подумала: а каким он был раньше, до каторги? Может, у него была семья, дом, работа? Или он всегда был один, как волк? Она не знала, и от этого незнания ей становилось любопытно — любопытно, как может быть любопытно о звере, которого приручаешь, но до конца не понимаешь.
Она натянула на себя кофту, повернулась к стене и закрыла глаза. Спать не хотелось. Она смотрела на бревенчатую стену, на трещины между брёвнами, на паутину в углах, и думала о том, что эта избушка теперь её дом. Что здесь они будут жить вдвоём, может быть, всю зиму. Что она никогда больше не увидит Осиповку, не обнимет отца, не сядет за стол с соседями. Что та жизнь кончилась там, у ручья, когда она обернулась и увидела его.
Слёзы снова подступили, но она сдержала их. Она уже научилась не плакать. Плакать было бесполезно — он всё равно был рядом, и никуда от этого не деться.
Печка догорела, и в избушке стало прохладнее.
Анна поёжилась, и вдруг почувствовала, как он потянулся к ней во сне, обнял, притянул к себе. Она замерла, но он не проснулся — только прижал её крепче, уткнулся носом в её затылок и задышал ровно, глубоко.
Его руки обхватили её, прижали к груди, и Анна почувствовала тепло, которое так нужно было ей в эту холодную осеннюю ночь.
Она не отодвинулась.
Лежала в его объятиях, чувствуя, как бьётся его сердце, как его дыхание согревает её шею.
И думала о том, что этот человек, который отнял у неё всё, теперь был единственным, кто у неё остался. Страшно было от этого — страшно и горько.
Но тело её, уставшее, замёрзшее, хотело только одного — тепла и покоя. И она нашла их в его руках, у его груди, в этой лесной избушке, которая стала её тюрьмой и её домом одновременно.
Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, такой, какой бывает только после долгой дороги, когда наконец находишь пристанище.
А Павел спал рядом, обнимая её, и впервые за много ночей лицо его во сне было спокойным, без той звериной настороженности, которая не покидала его на людях и в лесу. Здесь, в этой глухой избушке, затерянной среди вековых сосен, он тоже чувствовал себя в безопасности. И то, что она была рядом, тихая, покорная, согревающая его своим телом, делало это убежище ещё надёжнее.
В печке потрескивали угли, ветер гудел в трубе, и где-то далеко в лесу ухал филин, отсчитывая часы до рассвета. А в маленькой избушке, прижавшись друг к другу, спали двое — беглый каторжник и похищенная им девушка, которых лес принял в свои объятия и не хотел отпускать.
. Продолжение следует.
Глава 3